Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

Слова, коими Ио создал Вселенную — иначе говоря, те слова, благодаря которым сотворенная им Вселенная породила мир света — эти самые слова используются в обряде оплодотворения бесплодного лона. Слова, коими Ио возжег свет во мраке, используются в обрядах, чья цель — поднять дух в печальном и измученном горестями сердце, возродить к жизни слабость и старческую немощь, пролить свет на тайные вещи и скрытые места, вдохновить слагающих песни; используются они при неудачах на войне, а также во множестве иных обстоятельств, повергающих человека в отчаяние. Во всех подобных случаях ритуал, призванный распространять вокруг радость и свет, требует повторения слов, которыми воспользовался некогда Ио, чтобы одолеть и рассеять мрак. Третьим же идет подготовительный обряд, относящийся к последовательным шагам творения внутри Вселенной и к истории происхождения самого человека.

Таким образом, космогонический миф служит полинезийцам архетипической моделью для любого «творения», в какой бы сфере, биологической, психологической или духовной, оно ни происходило. Основное назначение мифа — установить образцовые модели для всех обрядов и всех важных видов человеческой деятельности. Впрочем, бесчисленные этнологи уже давно констатировали этот факт. «У маринданимов (голландская Новая Гвинея), — пишет П. Виртц, — миф, строго говоря, является основой как для больших празднеств, в которых участвуют актеры в масках, представляющие демов, так и для тайных культов» (цит. у Lévy-Bruhl, La mythologie primitive, с. XVII). Мы видели (п. 150), что миф служит образцом не только для собственно религиозных актов, но и для других важных видов человеческой деятельности (мореплавание, рыбная ловля и т. д.).

Примечательной чертой упомянутого выше полинезийского мифа и является именно то, что используют его в ситуациях, которые (по крайней мере, на первый взгляд) не связаны с «религиозной жизнью» как таковой: акт рождения, утешение отчаявшихся стариков и больных, возвращение «вдохновения» сказителю и мужества — воину и т. п. Таким образом, космогония выступает в качестве модели всякий раз, когда нужно что-то сделать, создать, часто — что-то «живое», «одушевленное» (в биологической, психологической или духовной сфере), но также и нечто, по видимости, «неодушевленное», — дом, лодку, государство и т. д.; вспомним в этой связи космологическую модель при строительстве зданий, дворцов, городов (п. 143).

Эти космологические модели встречаются не только в первобытных традициях: метафизический индийский трактат Брихадараньяка-упанишада сохранил для нас ритуал рождения мальчика. Перед нами — преображение детородного акта в иерогамию. Человеческая пара отождествляется с космической четой. «Я — Небо, — восклицает муж, — ты же — Земля» (Dyaur aham, pritivi tvam, VI, р. 4, 20). Зачатие превращается в акт космических масштабов, требующий содействия целого ряда богов: «Пусть Вишну приготовит лоно, пусть Тваштар сотворит формы, пусть изольется в тебя Праджапати, а Дхатар вложит в тебя зародыш» (VI, р. 4, 21). Священный брак Неба и Земли или Солнца и Луны нередко описывается в весьма точных терминах: «ut maritus supra feminam in coitione iacet, sic coelum supra terram» (Hollis, The Masai, p. 279; Krappe, Mythologie universelle, р. 370, прим. 1). Считать подобные представления об иерогамии характерными исключительно для первобытного мышления было бы ошибкой: те же антропоморфные мотивы используются даже в чрезвычайно сложной алхимической символике, относящейся к союзу Солнца и Луны (см., например, G. Carbonelli, Sulle fonti storiche della chimica dell’alchimia in Italia, Roma, 1925, p. 43, рис. 49; С. J. Jung, Psychologie und Alchemie, Zurich, 1944, S. 448) и в других случаях космологических или духовных начал (см. Jung, S. 558, рис. 226; S. 638, рис. 268). В общем, иерогамия сохраняет свою космологическую структуру в самых разных контекстах и независимо от степени «антропоморфизации» выражающих ее формул. Присутствует в нем тема иерогамии или нет, космологический миф, помимо своей важной функции модели и обоснования для всех человеческих поступков, образует архетип для целого ряда других мифов и ритуальных систем. Всякую идею обновления, возрождения, восстановления, в каких бы несходных сферах она ни проявлялась, можно свести к понятию «рождения», а это последнее, в свою очередь, — к идее «сотворения космоса». Подобные аналогии и уподобления мы уже встречали при анализе ритуалов и символов возрождения растительности (п. 118): каждая новая весна реактуализирует космогонию, каждый знак воскресения растительного мира указывает на полноту вселенского бытия, ведь подобный знак (ветка, цветок, животное) торжественно вносится в дом и выставляется на всеобщее обозрение как доказательство того, что «пришла весна» — причем речь здесь не обязательно идет о «естественной» весне, весне как реальном природном феномене, но о воскресении жизни. Ритуалы, совершаемые по случаю Нового года (п. 152) или наступления весны (поединок Зимы и Весны, изгнание Смерти, «казнь» Зимы или Смерти и т. п., ср. п. 121), представляют собой варианты одного и того же мифа, восходящего, в свою очередь, к мифу космогоническому. Каждый год мир творится заново. Иногда, как, например, в Месопотамии, происходит, так сказать, эксплицитное повторение космогонии (торжественная рецитация «Поэмы о Творении»). Но даже там, где о воспроизведении Творения речь прямо не идет, следы космогонии вполне различимы (погашение и новое зажигание огней, посещение живых умершими, сражения двух враждующих отрядов, инициации, браки, оргии и т. д., ср. п. 152). Вероятно, не все новогодние и весенние ритуалы прямо и непосредственно связаны с определенным мифом; иногда они входят в структуру «боковых», или «параллельных» мифов, где космологическая функция специально не подчеркивается. И однако, взятые в целом, все эти сакральные акты или «символы», «знаки», актуализируемые в связи с Новым годом или приходом весны, какую бы природу, ритуальную, мифическую или легендарную, они ни имели, обнаруживают общую черту: в них выражается, пусть и с разной интенсивностью, драма Творения. В этом отношении все они связаны с космогоническим мифом, хотя во многих случаях речь идет не о «мифах» в собственном смысле слова, но о «знаках» или «ритуалах». Так, например, «знак», символизирующий приход весны, можно рассматривать в качестве своего рода зашифрованного или концентрированного мифа, поскольку демонстрация этого знака равнозначна вести о Творении. Подобно тому как миф в собственном смысле слова воспроизводит некое образцовое событие (в данном случае — космогонию) вербально, «знак» (здесь — зеленая ветка или животное) воскрешает это событие уже одним фактом своей демонстрации. В дальнейшем мы приведем примеры, где связь между собственно мифом и другими видами магико-религиозных явлений (которые можно назвать мифами концентрированными или зашифрованными) предстанет с еще большей очевидностью.

157. Космогоническое яйцо. — Один из космогонических мифов туземцев архипелага Общества рассказывает о том, что Таароа, «предок всех богов и творец Вселенной, находился от века в своей