Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

Космогоническим является в определенном смысле всякий миф, ибо всякий миф повествует о возникновении новой космической «ситуации» или о некоем исконном событии, которое таким образом, через простой факт своей манифестации, становится парадигмой для всех последующих времен. Важно, однако, не замыкаться в голых формулах и не сводить все мифы к одному-единственному прототипу, как это произошло несколько десятилетий тому назад, когда весьма авторитетные ученые всю мифологию целиком интерпретировали как эпифанию Солнца или Луны. На наш взгляд, гораздо более поучительным и плодотворным, чем формальная классификация мифов и поиски их возможных «истоков», является изучение их внутренней структуры и тех функций, которые принадлежат им в духовном опыте архаического человека.

158. Что нам открывают мифы. — Любой миф всегда является прецедентом и образцом не только для человеческих действий (сакральных или профанных), но и по отношению к человеческому уделу в целом; более того, миф — это прецедент, модель для всех видов и форм бытия. «Мы должны делать то, что совершали боги в начале времен» (Шатапатха-брахмана, VII, 2, 1, 4). «Так поступали боги, а теперь так поступают люди» (Тайттирия-брахмана, I, 5, 9, 4). Подобного рода формулы превосходно описывают поведение архаического человека, однако нельзя сказать, что они вполне исчерпывают содержание и функции мифов. В самом деле, целый ряд мифов, повествующих о совершенном in illo tempore богами или мифическими существами, в то же время открывает нам реальность, структура которой недоступна эмпирико-рационалистическому пониманию. Укажем среди прочих мифы, которые можно назвать мифами биполярности (или двуединства) и восстановления целостности, «реинтеграции», исследованные нами в специальной работе (Mitul Reintegrarii, Bucarest, 1942). Обширная группа мифологических преданий повествует о «братстве» богов и демонов (например, девы и асуры), о «дружбе» или «единокровии» героев и их антагонистов (типа Индры и Намучи), святых и дьяволиц (типа святого Сисиния и его сестры, женского злого духа Урзелии) и т. д. Мифы, повествующие об общем «отце» двух персонажей, воплощающих собой противоположные начала, сохранились даже в религиозных традициях, где подчеркивается идея дуализма, например, в иранской теологии. В зерванизме Ормузд и Ариман считаются братьями, родившимися от Зервана, и следы подобной концепции обнаруживаются даже в Авесте (например, Ясна, 30, 3–6; см. также комментарий Ниберга, Questions de cosmogonie et de cosmologie mazdéennes, «Journal Asiatique», 1929, p. 113 sq.). Миф этот перешел и в народные традиции: во многих румынских поверьях и поговорках утверждается, что Бог и Сатана — братья (например, Zane, Proverbele Romanilor, VI, p. 556).

Другая категория мифов и легенд помимо общего происхождения героев-антагонистов иллюстрирует их парадоксальную взаимообратимость. Солнце, прототип богов, иногда получает имя «Змеи» (п. 45), а Агни, бог огня, является одновременно «жрецом Асурой» (Ригведа, VII, 30, 3), т. е. по существу «демоном»; порой он описывается как «лишенный ног и головы», «прячущий две свои головы», словно свернувшаяся в клубок змея (Ригведа, IV, 1, 11). В Айтарейе-брахмане, II, 36 сказано, что Ахи Будхнья является невидимым образом (parokshena) тем, чем Агни является видимым образом (pratyaksha), иными словами, змея есть не что иное, как огонь в потенциальном состоянии, а мрак — это свет в скрытом, латентном виде. В Ваджасанейи-самхите, V, 33 Ахи Будхнья отождествляется с Солнцем. Сома, напиток бессмертия, является в высшем смысле «божественным», «солнечным», — и тем не менее, в Ригведе, IX, 86 мы читаем, что Сома, «подобно Агни, вышел из старой кожи», и эта формула ясно говорит о змееобразном способе существования амброзии. Варуна, бог неба и архетип «Вселенского Владыки» (п. 21), в то же время представляет собой бога Океана, обиталища змей, как сказано в Махабхарате; он — «царь змей» (нагараджа), Атхарваведа, XII, 3, 57 даже прямо называет его «змеей».

Казалось бы, с точки зрения логики, все эти атрибуты не должны соответствовать божеству типа Варуны. Однако миф открывает нам такую бытийную сферу, к которой поверхностные логические выкладки попросту неприложимы. Миф о Варуне демонстрирует божественное двуединство, совпадение противоположностей, совмещение всех атрибутов в структуре одного божества. То, что философия и теология описывают диалектически, миф выражает в образной, пластической, драматической форме. Гераклиту известно, что Бог — это день и ночь, зима и лето, война и мир, голод и насыщение: в нем — все противоположности (фр. 64). Аналогичные формулировки дает нам один индийский текст, из которого мы узнаем, что Богиня — «это Шри («Сияние») в доме тех, кто творит добро, и Алакшми (т. е. противоположность Лакшми, богине счастья и богатства) в доме злых» (Маркандейя-пурана, 74, 4). Но в этом тексте лишь по-своему сформулирован тот факт, что индийские Великие Богини (Кали и др.), как и все Великие Богини вообще, сочетают в себе атрибуты страха, ужаса с добрыми и мягкими качествами. В одно и то же время они являются божествами плодородия и разрушения, рождения и смерти (а часто также и богинями войны). Кали, например, называют «доброй и благосклонной», тем не менее в мифах и в иконографии она имеет устрашающий облик (Кали покрыта кровью, она носит ожерелье из человеческих черепов, в руках у нее чаша, сделанная из черепа и т. д.), а ее культ — самый жестокий и кровавый в Азии. У каждого индийского божества наряду с «добрым» есть и «страшный», «грозный» облик (кродха-мурти). В этом отношении прототипом обширной группы богов и богинь можно считать Шиву, поскольку он периодически творит и уничтожает мироздание.

159. «Coincidentia oppositorum» как мифологическая модель. — Во всех этих мифах дано двоякое откровение: 1) во-первых, они демонстрируют полярность, противоположность двух божественных персонажей, происходящих из одного и того же начала и призванных, согласно многим мифам, объединиться, примириться в эсхатологическом illud tempus; 2) во-вторых, они обнаруживают coincidentia oppositorum в глубинной структуре божества, которое поочередно (или даже одновременно) предстает перед нами как доброжелательное и наводящее ужас, созидающее и разрушающее, солярное и змееподобное, раскрывшееся, актуальное, и скрытое, потенциальное) и т. д. В этом смысле мы вправе утверждать, что миф гораздо глубже, чем это в силах сделать рационалистический опыт, раскрывает саму структуру божества, которая «выше» отдельных атрибутов и объединяет в себе все противоположности. Доказательством же того, что данный аспект мифологического сознания не есть некая «аномалия», служит тот факт, что в религиозном опыте человечества он обнаруживается практически всюду, даже в столь строгой религиозной традиции, какова традиция иудео-христианская. Яхве одновременно «добр» и «гневен», бог христианских мистиков и теологов грозен и кроток, и именно из этого coincidentia oppositorum исходили в самых смелых своих умозрениях Псевдо-Дионисий Ареопагит, Мейстер Экхарт и Николай