Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

1942, p. 29), следует подчеркнуть, что оба бога связаны с водами и прежде всего — с «водами скованными» («Великий Варуна спрятал (скрыл) море…», Ригведа, IX, 73, 3), и что Вритра, как и Варуна, иногда именуется маджином, «волшебником» (например, II, 11, 10). В определенном плане все эти разнообразные уподобления Вритры и Варуны, как, впрочем, и все остальные функции и ипостаси Варуны, соответствуют друг другу и взаимно друг друга объясняют. Ночь (не-явленное), Воды (потенциальное, зародышевое состояние), «трансцендентность», «потусторонность», «бездействие» (признаки небесных верховных богов) находятся одновременно в мифологическом и метафизическом единстве со всякого рода «связывателями», а кроме того — с Вритрой, «сковавшим», «остановившим», «удержавшим» Воды. В общекосмическом плане Вритра также является «связывающим» богом. А значит, миф о Варуне, как и все великие, основополагающие мифы, имеет много смыслов, не исчерпывающихся одной-единственной интерпретацией. Можно сказать, что одна из главных функций мифа — зафиксировать, оправдать, узаконить различные уровни реальности, которые оказываются множественными и гетерогенными как для непосредственного опыта, так и для рефлексии. Так, например, в мифе о Вритре, наряду с прочими значениями, мы находим идею возвращения к нераскрытому, необнаруженному, идею «сдерживания», «уз», «цепей», препятствующих раскрытию, реализации «форм», т. е. космической жизни. Ясно, что заходить в уподоблении Вритры и Варуны слишком далеко мы не вправе. Однако невозможно отрицать структурное сходство между «ночным», «бездействующим», «волшебником» Варуной, «связывающим» грешников на расстоянии, и Вритрой, «сковывающим» Воды. И тот, и другой стремятся остановить жизнь, несут смерть; первый — на индивидуальном уровне, второй — в общекосмическом плане.

164. Миф — «образцовая история». — Любой миф, независимо от своей природы, повествует о событии, имевшем место in illo tempore и составляющим по этой причине идеальный прецедент для всех действий и ситуаций, которые будут его впоследствии воспроизводить и имитировать. Всякий ритуал, всякое важное человеческое действие воспроизводит мифический архетип; между тем мы видели (п. 150), что акт повторения предполагает отмену профанного времени и переход, «проецирование» человека в магико-религиозное время, которое не имеет ничего общего с длительностью в собственном смысле слова, представляя собой «вечное настоящее» мифа. Это значит, что миф, вместе с другими видами магико-религиозного опыта, возвращает человека в «атемпоральную» эпоху, в illud tempus, иначе говоря, в «утренний», «райский» период, лежащий за пределами истории. Тот, кто совершает ритуал, выходит из профанного пространства и возвышается над профанным временем; точно также тот, кто подражает мифическому образцу или хотя бы слушает ритуальную рецитацию мифа (и участвует в его инсценировке), оказывается вырванным из сферы профанного становления и переносится в Великое время.

С точки зрения современного сознания миф, а с ним и все другие виды религиозного опыта отменяют, уничтожают «историю» (п. 150). Следует, однако, заметить, что большинство мифов по той одной причине, что повествуется в них о случившемся in illo tempore, сами представляют собой образцовую, архетипическую историю, историю сохранившего эти мифы человеческого коллектива, а также Космоса, в котором этот коллектив живет. Даже космогонический миф есть история, ибо он рассказывает о том, что произошло ab origine. Здесь, разумеется, необходимо одно уточнение, поскольку речь идет не об «истории» в современном значении данного термина (как совокупности необратимых и не поддающихся повторению событий), но об истории образцовой, которая может повторяться (периодически или не периодически) и которая в самом этом повторении обретает свое значение и свою ценность. История, происшедшая в начале времен, должна повторяться, ибо всякая исконная эпифания обладает неисчерпаемой глубиной и не может быть реализована, явлена в одном-единственном акте. С другой стороны, мифы неисчерпаемы по своему содержанию — содержанию архетипическому и образцовому — и именно поэтому миф обладает смыслом, творит, возвещает и т. д.

Функция мифа как образцовой истории очевидна, между прочим, и в острой потребности архаического человека демонстрировать «доказательства» зафиксированного мифом события. Допустим, согласно общеизвестному мифу, произошло то или иное событие, и в результате люди стали смертными или, скажем, тюлени потеряли свои пальцы, на Луне появились пятна и т. п. Для архаического мышления все это превосходно «доказывается» тем фактом, что человек действительно умирает, тюлени действительно не имеют пальцев, а на Луне действительно видны пятна. Миф, повествующий о том, как из глубины океана был извлечен остров Тонга, подтверждается тем, что и сейчас еще можно показать удочку, с помощью которой его поймали, и скалу, за которую зацепился крючок (Ehnmark, Anthropomorphism and Miracle, р. 181–182). Эта потребность доказывать правдивость мифа помогает нам понять, что значили история и «исторические документы» для архаического сознания. Она демонстрирует, какую важность придавал первобытный человек вещам, которые совершались в действительности, конкретным событиям, происходившим вокруг него, как его дух жаждал «реального», того, что «существует» полным и совершенным образом. В то же время образцовая роль, приписывавшаяся событиям illud tempus, свидетельствует об интересе, который испытывал архаический человек к творческим, парадигматическим, насыщенным смыслом реальностям. Интерес этот сохранился и у первых историков древнего мира, для которых прошлое обладало смыслом лишь постольку, поскольку представляло собой образец для подражания, а следовательно, некую педагогическую сумму для всего человечества. Если мы хотим правильно понять эту роль «образцовой истории», выпавшую на долю мифа, то ее следует связать со стремлением архаического человека реально осуществлять, воспроизводить идеальные архетипы, уже в земном мире «на опыте» познавая вечность; тенденцию эту мы обнаружили и при анализе сакрального времени (п. 155).

165. «Деградация» мифов. — Миф может «выродиться» в эпическое сказание, балладу или роман или же сохраниться в ослабленном, облегченном варианте (как «суеверие», привычка, тоска по прошлому), не теряя при этом ни своей структуры, ни значения. Вспомним, что миф о Мировом Древе сохраняется в легендах и обрядах, связанных со сбором лекарственных трав (п. 111). Мотивы «испытаний», мук и странствий неофита, проходящего инициацию, оживают в рассказах о тех страданиях и препятствиях, через которые проходит, прежде чем добиться своей цели, эпический или драматический герой (Одиссей, Эней, Парсифаль, некоторые персонажи Шекспира, Фауст и т. д.). Разумеется, «путь» этот пролегает уже не на прежнем уровне посвящения, однако, если вести речь о типологии, то странствия Одиссея или поиски Святого Грааля обнаруживаются даже в великих романах XIX в., не говоря уже о массовой литературе, чьи архаические корни общеизвестны. И если сегодня детективный роман изображает поединок следователя с преступником («добрый дух» — «злой дух», «дракон — принц» из сказок и т. д.), а несколько десятилетий тому назад люди находили удовольствие в рассказах о том, как принц-сирота или невинное дитя борются с неким «злодеем», а еще на 150 лет раньше в большой моде были «черные» романы