Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

с их «черными монахами», «итальянцами», «коварными злодеями», «похищенными девами», «тайными покровителями» и т. п., то все эти сюжетные вариации объясняются изменчивостью массового вкуса и оттенками низовой «чувствительности», тогда как центральная тема остается прежней.

Понятно, что каждый новый шаг «вниз» предполагает упрощение конфликта и облика главных героев, затемнение первоначального смысла, умножение специфических деталей «местного колорита». Однако исходные образцы и модели, унаследованные из далекого прошлого, не исчезают и не утрачивают способности к реактуализации. Они обладают действительностью и ценностью и для современного сознания. Приведем один из множества примеров: Ахилл и Кьеркегор. Ахилл, как и многие другие герои, не женится, хотя ему были предсказаны счастье и плодовитость в браке; в этом случае, однако, ему пришлось бы отказаться от героической судьбы, он не смог бы совершить нечто «единственное в своем роде» и никогда бы не добился бессмертия. Совершенно ту же экзистенциальную драму (в связи с Региной Ольсен) переживает и Кьеркегор: он отказывается от женитьбы, чтобы остаться самим собой, «единственным»; чтобы, отвергнув счастливую жизнь «вообще», образ жизни «большинства», по-прежнему уповать на вечное. В следующем месте из своего интимного дневника он открывается вполне: «Я был бы счастлив в ограниченном смысле слова, если бы мог избавиться от этой занозы в моем теле — но тогда я бы погиб в бесконечном, беспредельном смысле» (VIII, А, 56). Таким образом, мифологическая структура по-прежнему может реализовываться и действительно реализуется в сфере экзистенциального опыта, причем в данном конкретном случае — без какого-либо сознания или прямого воздействия исконной мифологической модели.

Даже опускаясь на все более низкие уровни, архетип все еще сохраняет свою творческую силу. Возьмем, к примеру, миф об Островах Блаженных или о земном рае, который вплоть до славной эпохи Великих географических открытий преследовал воображение не только профанов, но и представителей науки мореплавания. Почти все мореплаватели, даже те, кто ставил перед собой вполне конкретные экономические цели (торговый путь в Индию), имели в виду также и открытие Островов Блаженных или земного рая. Хорошо известно, что многие из них воображали, будто им, действительно, удалось найти Райский остров. Почти все Великие географические открытия — от финикийцев до португальцев — были порождены этим мифом о райской стране. И лишь подобные поиски, путешествия и открытия приобретали духовный смысл, способность творить культуру. Если память о путешествии Александра в Индию не исчезла, то лишь потому, что она, будучи соотнесенной с определенной мифологической моделью, удовлетворяла потребности в «мифической географии» — единственной потребности, от которой человек не мог избавиться. Торговые базы генуэзцев в Крыму и на Каспии, венецианские — в Сирии и в Египте предполагали довольно высокий уровень науки мореплавания, и однако, эти торговые маршруты «не оставили никакого следа в истории географических открытий» (Leonardo Olschki, Storia letteraria delle scoperte geografiche, Firenze, 1937, p. 195). И напротив, путешествия, целью которых был поиск мифических стран, не только порождали легенды, но также способствовали реальному прогрессу географической науки.

И после того, как география приобрела вполне научный характер, подобные острова и земли сохраняли свой мифический облик. Миф об Острове Блаженных пережил Камоэнса, он прошел через век Просвещения и эпоху романтизма и не утратил своей роли и в наше время. Однако мифический остров уже не означает земной рай: это остров Любви (Камоэнс), остров «доброго дикаря» (Даниэль Дефо), остров Эвтаназии (Эминеску) или экзотический остров, сказочная страна, страна мечты и тайных красот; остров свободы, джаза, совершенного покоя, абсолютной праздности, вечных каникул, куда отправляются на кораблях класса «люкс»; остров, к которому стремится современный человек, увлекаемый миражами литературы, кино и собственной фантазии. Функция райской страны осталась прежней, лишь конкретные варианты ее интерпретации претерпели различные изменения — от земного рая (в библейском смысле слова) до экзотического рая, о котором мечтают наши современники. Идея, безусловно, деградировала, но ее «падение» оказалось по-своему плодотворным. На всех уровнях человеческого опыта, сколь угодно низких и обыденных, архетип по-прежнему осмысляет человеческое существование и создает «культурные ценности»: остров современных романов или остров Камоэнса представляют собой феномены культуры не в меньшей степени, чем бесчисленные острова средневековой литературы.

Здесь мы хотим сказать, что даже избавившись, освободившись от всего прочего, человек остается вечным пленником своих архетипических интуиций, возникших в тот момент, когда он впервые осознал свой удел, свое место в Космосе. Тоска по раю очевидна даже в самых банальных и обыденных поступках наших современников. Идея абсолютного бытия неискоренима; она может лишь «деградировать», но никогда не исчезает окончательно. И архаическое мировоззрение продолжает существовать в нас — уже не актуально, не как вера в возможность реального осуществления рая, но как тоска, ностальгия, создающая самостоятельные ценности и смыслы (наука, искусство, социальная мистика и т. д.).

Глава 13. Структура символов

166. Символические камни. — Немного найдется таких магико-религиозных феноменов, которые в той или иной форме не предполагали бы определенного рода символику. Материал, изложенный нами в предшествующих главах, доказывает это более чем убедительно. Разумеется, любое магико-религиозное явление представляет собой кратофанию, теофанию или иерофанию, и возвращаться к этому пункту нет нужды. Нередко, однако, мы имеем дело с иерофаниями, кратофаниями и теофаниями опосредованными, которые достигаются через причастность или интеграцию в определенную магико-религиозную систему и непременно систему символическую. Приведем лишь один пример. Мы видели, что некоторые камни становятся сакральными потому, что в них воплощены души умерших (предков), либо потому, что они представляют или манифестируют священную силу, либо, наконец, по той причине, что рядом с ними совершилось какое-то важное религиозное событие или был заключен торжественный договор, завет. Однако множество других камней обретают магико-религиозную ценность благодаря опосредованной иерофании или кратофании, т. е. через определенную символику, которая и сообщает им магико-религиозный смысл.

Камень, уснув на котором Иаков увидел во сне лестницу ангелов, стал сакральным потому, что явился местом иерофании. Но другие бетили или omphaloi сакральны по той причине, что находятся в «центре мира», иначе говоря, в точке пересечения трех областей Космоса. Ясно, что «центр» сам является сакральной сферой, а значит, объект, его воплощающий, также становится сакральным и потому может считаться иерофанией. Но в то же время мы вправе утверждать, что бетиль или omphalos есть символ «центра» в той мере, в какой данный бетиль или omphalos заключает, несет в себе внепространственную реальность («центр») и вводит ее в пространство профанное. Подобным же образом некоторые камни с отверстиями становятся сакральными благодаря символике (солярной или сексуальной), которую открывает сама их форма. В данном случае иерофанизация происходит через вполне очевидную символику, непосредственно обнаруживаемую