Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

и сакральным (понятно, что единство это довольно смутное, поскольку сам человек сознает его лишь спорадически). Талисман, нефрит, жемчуг постоянно «проецируют» человека, который носит их на себе, в сакральную область, ими представляемую (т. е. символизируемую); между тем подобное постоянство не может быть достигнуто через магико-религиозный опыт, с необходимостью предполагающий разрыв между сакральным и профанным. Мы видели (п. 146), что «облегченные варианты», «упрощенные дублеты» Мирового Древа, оси Вселенной, храма и т. д. всегда бывают представлены символом «центра» (центральный столб, очаг и т. п.). Любое жилище есть «центр мира», ибо его символика так или иначе воспроизводит символику «центра». Но, как мы уже не раз имели случай отметить, завладеть «центром» нелегко, а значит, его доступность любому человеку свидетельствует о том, что мы назвали «тоской по раю», о желании постоянно, без усилий и даже, в известном смысле, «не отдавая себе отчета», пребывать в сакральной сфере в высшем смысле этого слова. Можно также сказать, что подобная символика говорит о человеческой потребности бесконечно продолжать иерофанизацию мира, находить для каждой данной иерофании новые дублеты, субституты и партиципации, более того — о желании отождествлять данную иерофанию со Вселенной в целом. К этой весьма важной функции символа мы еще вернемся в конце настоящей главы.

170. Связность символов. — Строго говоря, термин «символ» следовало бы ограничить теми символами, которые продолжают иерофанию или сами составляют «откровение», невыразимое иными магико-религиозными формами (обряд, миф, божественный облик и т. д.). Однако в широком смысле слова быть символом или играть роль символа может все — от самой элементарной кратофании (так или иначе символизирующей воплощенную в каком-либо предмете магико-религиозную силу) до Иисуса Христа, которого с известной точки зрения можно рассматривать как символ чуда воплощения бога в человеке.

Общепринятая терминология этнологии, истории религий и философии допускает оба значения слова «символ», и, как мы уже констатировали, оба эти смысла опираются на магико-религиозный опыт всего человечества. Тем не менее понять подлинную структуру и функцию символа можно главным образом при специальном исследовании символа именно как продолжения иерофании и как самостоятельной формы откровения. Выше мы уже вели речь о лунарной символике до- и протоисторических рисунков. Подобные изображения продолжают, разумеется, лунарную иерофанию, но, взятые в своей совокупности, они говорят о ней больше, чем любая иная лунная эпифания. Они помогают нам вычленить из всех этих эпифаний лунарную символику, обладающую важными преимуществами: лучше, чем все прочие лунные эпифании она способна открывать некий смысл, обнаруживая в одно мгновение и в виде всеохватывающей панорамы то, что другие эпифании являют последовательно и фрагментарно. Символика Луны делает прозрачной саму структуру лунарных иерофаний; эмблема лунного животного (t’ao-t’ie, медведь и т. д.) или черно-белый рисунок с изображением «предка» открывают нам с той же степенью полноты как собственно лунарные смыслы и значения, так и судьбу Космоса и Человека в их вечном циклическом становлении (см. работы Hentze).

Точно так же сакральность вод и структура водных космологии и катаклизмов может быть раскрыта во всей полноте лишь через водную символику — единственную «систему», способную интегрировать отдельные откровения бесчисленных иерофаний. Естественно, эта водная символика нигде не дается конкретно, материально, она не имеет «опоры», будучи образована из совокупности взаимозависимых и могущих быть объединенными в общий комплекс символов; и тем не менее она остается вполне реальной. Достаточно вспомнить связь символики погружения в воды (крещение, потоп, Атлантида), очищения водой (крещение, погребальные возлияния) и «докосмогонического» состояния (воды, лотос, остров), чтобы понять: перед нами четко расчлененная, артикулированная система, система, которую с необходимостью предполагает любая, даже самая скромная водная иерофания, но которая с большей ясностью обнаруживается через символ (например, потоп или крещение), вполне же открывается лишь в водной символике, образуемой всеми иерофаниями.

Беглый обзор предшествующих глав с достаточной очевидностью показывает, что в них мы имеем дело соответственно с небесной, теллурической, растительной, солярной, пространственной, временной и т. п. символикой. Мы вправе рассматривать эти различные комплексы символов как автономные системы в той мере, в какой они с большей ясностью, полнотой и связностью открывают нам то, что иерофании обнаруживают локально, последовательно и фрагментарно. А потому всякий раз, когда позволял нам это делать фактический материал, мы стремились интерпретировать данную иерофанию в свете ее собственной целостной символики, чтобы таким образом проникнуть в ее глубинный смысл. Разумеется, речь здесь не идет о произвольном дедуцировании какой угодно символики из элементарной иерофании или о рационализировании символа с целью сделать его более связным, логичным и прозрачным (подобное происходило с солярной символикой на закате античности, п. 46). Интеграция данной иерофании в предполагаемую последней общую символическую систему есть реальный факт, подлинный опыт архаического сознания, и те, кто подобному мышлению причастен, действительно видят, усматривают эту символическую систему в любом из ее материальных «носителей». Если же некоторые ее уже не видят или не замечают больше ничего, кроме символов инфантильных, то общая символическая структура не терпит от этого никакого ущерба. Ведь символика не зависит от того, понимают ее или нет, она сохраняет свою внутреннюю логику вопреки любой вульгаризации — сохраняет ее, даже будучи однажды «забытой», доказательством чему служат доисторические символы, чей смысл был утрачен, а затем — спустя тысячелетия — открыт заново.

Не имеет ровно никакого значения, понимают ли «примитивные» люди или нет, что погружение в воду равноценно потопу или поглощению водой целого континента, и что оба эти феномена символизируют исчезновение «старой формы» ради появления «новой». Для истории религий здесь важно одно: то, что мотив погружения в воду человека, материка, равно как и космическо-эсхатологический смысл этих погружений, существуют в мифах и ритуалах; то, что все эти мифы и ритуалы внутренне связаны, иными словами, образуют символическую систему, в известном смысле предшествующую каждому из них в отдельности. А значит, мы вправе говорить о логике символа, логике, подтверждаемой не только магико-религиозной символикой, но также и той символикой, которая обнаруживается в подсознательной и внесознательной деятельности человека.

Одна из характерных черт символа — одновременность открываемых в нем смыслов. Лунный или водный символ действителен на всех уровнях бытия, и эта его поливалентность обнаруживается одновременно. Оппозиция «свет — мрак» символизирует в одно и то же время космические «день и ночь», появление и исчезновение любой формы, смерть и воскресение, сотворение и распад Космоса, потенциальное и актуальное и т. д. Это одновременное присутствие в символе различных значений обнаруживается также и на «окраинах» религиозной жизни в собственном смысле слова. Как мы уже показали выше (п. 166), нефрит выполняет в Китае магико-религиозную функцию, но эта функция