Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

на всем протяжении религиозной истории человечества. Любой деревенский дух или племенной божок представляет собой результат долгого и сложного процесса ассимиляции соседних божественных форм и отождествления с ними. И уже здесь следует специально подчеркнуть: подобные ассимиляции и слияния обусловлены не одними только историческими обстоятельствами (контакты, смешения племен, захват определенной территории и т. п.); процесс этот совершается в силу самой внутренней диалектики иерофаний: независимо от того, входит ли она в соприкосновение с отличными от нее или сходными с ней религиозными формами, любая иерофания — в сознании тех, кому она открыта в этом качестве — стремится явить себя возможно более полным, «тотальным» образом. Так объясняется феномен, который обнаруживаем мы на протяжении всей религиозной истории человечества: всякая религиозная форма способна вырасти в нечто более важное и существенное, очиститься, возвыситься и облагородиться; например, обычный племенной бог посредством новой эпифании может стать богом монотеистической религии, а скромная деревенская богиня преобразится в Мать Вселенной.

Все эти, на первый взгляд, столь противоречивые процессы (слияние и дробление, отождествление и отделение, притяжение и сопротивление или даже отталкивание) станут для нас яснее тогда, когда, исследовав различные типы отношения к сакральному и «оперирования» им (молитва, дар, обряд и т. д.), мы сможем приступить к проблеме истории религиозных феноменов. Но это — проблема дополнительного тома. Здесь же, в финале настоящего тома, мы ограничимся следующим тезисом: почти все способы религиозного отношения к миру были открыты человеку уже в первобытную эпоху. В определенном смысле можно утверждать, что не существует разрыва между первобытными религиями и христианством. Идет ли речь о churinga австралийских аборигенов или о воплощении Логоса, диалектика иерофании всюду одна и та же. В обоих случаях мы имеем дело с явлением сакрального в одном из фрагментов Космоса; в обоих случаях имплицитно ставится проблема «личности» или «безличности» соответствующей эпифании. Мы видели (п. 8), что в случае с элементарными иерофаниями (мана и т. п.) не всегда можно с точностью определить, имеет ли данное откровение сакрального личный или безличный характер; чаще всего оба эти типа сосуществуют, ибо первобытного человека гораздо больше волнует не оппозиция «личное — безличное», но противопоставление «реальное (мощное, сильное, действенное) — нереальное». Ту же полярность, выраженную бесчисленным множеством различных формул, мы найдем в самых сложных и развитых религиях и мистических теориях.

Если важнейшие типы религиозного отношения к миру были даны человеку раз и навсегда, как только осознал он всю экзистенциальную ситуацию во Вселенной, то это не значит, будто «история» никак не повлияла на религиозный опыт как таковой. Напротив: все, что происходит в человеческой жизни и даже в жизни материальной, отражается в его религиозном опыте. Открытие искусства охоты, земледелия, обработки металлов и т. п. не только изменило материальную сторону человеческого существования; кроме того, оно оплодотворило и обогатило — и, может быть, еще сильнее — человеческий дух. Так, земледелие сделало возможным целый ряд откровений, которые не могли возникнуть в доаграрных обществах. Разумеется, экономические и социальные изменения и, в конечном счете, исторические события в целом, сами по себе не способны объяснить религиозные феномены как таковые, и все же перемены, происходящие в мире материальном (земледелие, металлургия и т. д.), открывают духу новые способы и средства для постижения реальности. Можно сказать, что если история влияла на религиозный опыт, то в том смысле, что исторические события открывали человеку прежде неизвестные новые модусы бытия, новые средства открыть себя самого и придать магико-религиозную ценность миру. Приведем лишь один пример. Одним из ключевых моментов религиозной революции, предпринятой Заратустрой, была его борьба против кровавых жертвоприношений животных (ср. похвалу первобыку, Ясна, 29, Ясна, 12, 1 и т. д.). В подобной позиции, помимо всего прочего, ясно просматривается экономический интерес общества, переходящего от пастушеской жизни к земледелию. Но этому событию Заратустра придал религиозный смысл: благодаря Заратустре отмена кровавых жертвоприношений превратилась в средство самодисциплины, возвысила человека духовно; отказ от подобного типа обрядов открыл новые горизонты религиозному созерцанию, — короче говоря, данное историческое событие сделало возможным новый вид религиозного опыта и обнаружило новые духовные ценности. Разумеется, историческая эволюция может принимать и противоположное направление: сколько возвышенных типов религиозного опыта становились все более труднодостижимыми для человека по мере того, как «история» оказывала свое влияние на первобытные общества! В некоторых случаях можно без всякого преувеличения говорить о самых настоящих духовных катастрофах (например, интеграция архаических обществ в экономическую структуру полуиндустриальных колониальных обществ и т. п.).

Но пусть даже история способна содействовать новым видам религиозного опыта или парализовать прежние, окончательно отменить саму необходимость и неизбежность религиозного опыта она бессильна. Мало того: диалектика иерофаний делает возможным новое открытие всех религиозных ценностей, на каком бы уровне развития ни находились общество или человек, это открытие совершающие. Таким образом, история религий приходит в конечном счете к проблеме драмы, обусловленной потерей и новым открытием этих ценностей, потерей и новым открытием, которые никогда не бывают и не могут быть окончательными.

Notes

1

Из ничего (лат.). — Прим. ред.

2

С учетом соответствующих изменений (лат.). — Прим. ред.

3

Мать-земля (лат.). — Прим. ред.

4

«Проклятая золота жажда» (Вергилий. Энеида, III, 57 / Пер. с лат. С. Ошерова). — Прим. ред.

5

Впрочем, мана не является панмеланезийским представлением: она неизвестна на Онтонг-Яве (к сев.-вост. от Соломоновых о-вов), на Вогео (Новая Гвинея, Hogbin, Mana, р. 268 sq.), на Вагаваге, Тубетубе и т. д. (Capell, The word «mana», p. 92).

6

Наоборот (лат.). — Прим. ред.

7

То, что Бог принял человеческую природу, является вопросом веры. Не заключает в себе противоречия то, что Бог примет ослиную природу; на том же основании он может принять <природу> камня или дерева (лат.). — Прим. ред.

8

Можно было бы попытаться оправдать и спасти — в перспективе христианства — те иерофании, которые предшествовали чуду Воплощения, представив их в качестве последовательного ряда прообразов этого воплощения. Вместо того чтобы в «языческих» модальностях сакрального (фетиши, идолы и т. п.) видеть лишь бессмысленные и извращенные фазы религиозного чувства, через которые прошло человечество, падшее в результате первородного греха, можно было бы попытаться интерпретировать их как отчаянные попытки предвосхитить тайну Воплощения. И тогда вся религиозная жизнь человечества — религиозная