Трактат по истории религий - Мирча Элиаде

мертвыми, т. е. между «формами» реализовавшимися и до-форменным, потенциальным, зачаточным способом существования. Во мраке и хаосе, вернувшимися в мир благодаря уничтожению старого года, все формы совпадают, и благодаря этому всеобщему слиянию («ночь»=«потоп»=«распад») становится возможным без усилий, «автоматически» достичь coincidentia oppositorum на всех уровнях реальности.

Эта воля к уничтожению времени еще более очевидна в оргии, происходящей по случаю новогодних церемоний (степень отхода от норм, размах «буйства» могут быть чрезвычайно разнообразными). Оргия также представляет собой регресс в сферу мрака, восстановление изначального хаоса, а потому она предшествует любому творению, всякой манифестации организованных, упорядоченных форм бытия. Слияние всех форм в одно громадное, недифференцированное целое с точностью воспроизводит реальность на стадии неразличимости, неопределенности, неясности. В своем месте (п. 138) мы отметили, что оргия обладает одновременно и сексуальными, и земледельческими функциями и значениями; в космологическом плане оргия есть некий аналог хаоса или конечной полноты, преизбытка бытия, в темпоральном же отношении — это подобие Великого времени, «вечного мгновения», не-длительности. Присутствие оргии в ритуалах, знаменующих собой периодические разрывы во времени, свидетельствует о воле к полной отмене прошлого через отмену всего сотворенного. «Смешение форм» иллюстрируется ниспровержением социальной иерархии (во время сатурналий раб становится господином, господин прислуживает рабу; в Месопотамии низлагают царя и подвергают его всевозможным унижениям), совпадением противоположностей (к почтенной матроне относятся, как к публичной девке), приостановкой действия всех норм и законов и т. д. Безграничная распущенность, нарушение любых запретов, совпадение всех противоположностей имеют своей единственной целью распад, разрушение, разложение нынешнего мира — образом которого является человеческий коллектив — и восстановление исконного illud tempus[66], иначе говоря, мифического мгновения начала (хаос) и конца (потоп или ekpyrosis, апокалипсис).

153. Ежегодное повторение космогонии. — Описанный нами космологический смысл совершающейся в конце года карнавальной оргии подтверждается тем, что за хаосом всякий раз следует новое сотворение мира. Общей, более или менее очевидной моделью всех этих периодических ритуалов является символическое повторение творческого акта, созидающего Космос. Ограничимся несколькими примерами. В ходе вавилонской новогодней церемонии акиту (продолжавшейся двенадцать дней) в храме Мардука несколько раз читалась поэма о Творении Энума элиш: таким образом с помощью магии устного слова и сопровождавших ее обрядов реактуализировалась происходившая in illo tempore борьба Мардука с морским чудовищем Тиамат; борьба, которая благодаря окончательной победе бога и положила конец хаосу. Подобный обычай существовал и у хеттов: в рамках новогодних ритуалов происходила рецитация и инсценировка архетипического поединка бога грозы Тешуба и змея Ильянкаша (ср. A. Gotze, Kleinasien, Leipzig, 1933, р. 130). Две группы противников воспроизводили поединок Мардука и Тиамат (Labat, Le caractère religieux de la royauté assyro-babylonienne, р. 99); подобный ритуал обнаруживается у хеттов (также по случаю нового года, Gotze, ibid.) и у египтян (Ivan Engnell, Studies on divine Kingship in the ancient Near East, Uppsala, 1943, р. 11). В ходе этого ритуала воссоздавался переход от хаоса к Космосу. «Пусть он и впредь побеждает Тиамат и сокращает ее дни!» — восклицали участники церемонии. Поединок, победа Мардука и сотворение мира переводились таким образом в план настоящего времени.

В связи с акиту справлялся также закмук, «праздник судеб, жребиев», названный так потому, что в это время определялась «участь» каждого месяца наступающего года, иными словами, создавались двенадцать последующих месяцев (подобные представления встречаются и в других традициях). К этим ритуалам примыкал целый ряд других: нисхождение Мардука в подземное царство, посрамление царя, изгнание всякого рода зол в образе козла отпущения и, наконец, иерогамия бога с Сарпанитой (Царпаниту); иерогамия, которую царь воспроизводил в палатах богини (Labat, op. cit., р. 247) и которая, несомненно, служила сигналом к началу коллективной оргии. Таким образом, перед нами регрессия к хаосу (владычество Тиамат, «смешение форм»), за которой следует новое творение (победа Мардука, определение судеб, иерогамия = «новое рождение»). В тот момент, когда ветхий мир погружался в исконный хаос, упразднялось неявным образом и старое время или, как сказал бы современный человек, упразднялась «история» завершившегося цикла.

Для первобытного сознания старое время состоит из профанной длительности, которую образуют незначительные, т. е. не имеющие собственной архетипической модели события; «история» — это память о подобных событиях, о том, что в конечном счете следует называть лишенными ценности фактами или даже «грехами» (в той мере, в какой они представляют собой отступление от архетипических норм). И напротив, подлинная история для первобытного человека — это история-миф, и входят в нее лишь повторения архетипических актов, совершенных в мифическое время, in illo tempore, богами, предками или культурными героями. А поскольку все эти воспроизведения архетипов осуществлялись вне профанной длительности, то отсюда следует, что подобного рода действия, во-первых, не могут быть «грехами», отклонениями от нормы, а во-вторых, не имеют ничего общего с обычной длительностью, со «старым», периодически упраздняемым временем. Изгнание демонов и злых духов, исповедание грехов, очищения и, прежде всего, символическое возвращение к первичному хаосу, — все это означает отмену профанного времени, того старого времени, к которому относятся все лишенные внутреннего смысла события и все отступления от архетипических моделей.

Таким образом, один раз в год уничтожается ветхое время, прошлое, память о не-образцовых событиях, — короче говоря, уничтожается «история» в современном смысле слова. Символическое же воспроизведение космогонии, следующее за символическим уничтожением старого мира, возрождает время во всей его целостности и полноте. Ведь речь здесь идет не просто о празднике, благодаря которому в профанную длительность вклинивается «вечное мгновение»: как уже было сказано, здесь ставится и иная цель — полная отмена профанного времени, протекшего в пределах завершающегося цикла. В стремлении начать новую жизнь на лоне нового Творения — стремлении, совершенно очевидном во всех ритуалах начала и конца года, — ощущается также парадоксальный порыв к аисторическому существованию, желание жить только и исключительно в сакральном времени. Это означает полную регенерацию времени, преобразование длительности в «вечность».

Потребность в тотальном возрождении времени (реализуемая через ежегодное повторение космогонии) сохранилась даже в тех традициях, которые никак нельзя назвать первобытными или примитивными. Мы уже говорили о структуре новогоднего празднества у вавилонян. Столь же очевидны космогонические элементы и в соответствующем еврейском ритуале. На «повороте года» (Исход, 34, 22) или «на исходе года» (ibid., 23, 16) происходил поединок Яхве с Раавом (Рахавом). Яхве побеждал это морское чудовище (аналог сражения Мардука с Тиамат); победа над водами означала повторение творения Неба и Земли и в то же время — спасение для человека (победа над смертью, гарантировавшая изобилие пищи в течение следующего года и т. д.; ср. A.R. Johnson, The role of the