Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Азарий явился довольно быстро, принес булку хлеба, кружок колбасы, еще одного мерзавчика, конфеток и метра два пестренького ситчика — Иринке на рубашонки. Картошка бурлила, вскипая пузырями на раскаленной «экономке», Витя крошил лук. Скоро пришла и мама, принесла литровую банку парного молока. «Это тебе, — обратилась ко мне она, — к чаю. Больше станешь пить, больше молока в грудях будет». Из фартука, который держала за уголки, выложила на стол ровненькие пупыристые огурчики. Поворковала маленько… Пока я кормила да пеленала дочку, на столе уж было почти все собрано. Азарий принес из дому ложки да стопки, да блюдца вместо тарелок. Витя сберег как бы место для меня рядом с собой. Места всем хватило.

— Ну так что? Выпить, однако, полагается? — весело спросил Азарий. Налил помаленьку в стопки водки, расставил перед каждым. Толе дали длинненький огурец со срезанным кончиком, и он его держал как стопку. — Давайте сначала… — помедлил, — сначала помянем братьев Валю и Толю, Васю, помянем сестру Калерию, племянницу Лидию… Помянем. — И первый отпил из стопки, остальное как бы вытряхнул на пол.

Все выпили помаленьку, мама чуть глотнула, отодвинула стопку, утерла глаза и снова перекрестилась на маленький образок, висевший в кухне. Затем выпили и за Иринку, и за нас с Витей, и за папу с мамой — разговорились. Папа о сенокосе, что теперь управятся, вот еще одного помощника Бог дал! И на Азария посмотрел. «Если все ладом… не всякий же раз из-за неосторожности человека калечить… — с многозначительностью договорил он, напомнив сыну, как он прошлой осенью Виктора лесиной ошпентил… — Может, и без чужих еще обойдемся?..» Я сказала, что разрешили очередной отпуск взять, значит, месяц еще буду дома, и нам с мамой будет полегче, и в огороде, и по дому. А Азарий снова за свое, мол, Софью-то брать придется — пусть работает, проявит себя, а то и замуж не возьму! — хихикнул. — «А если серьезно, то прошу назначить день и час».

Тут уж папа вступил в рассуждение, поговорили недолго, порешили, когда дело начинать, и папа сказал: «А теперя и отдыхать бы надо расходиться, и им отдых нужон. Значит, ты, Витя, маленько повремени устраиваться на работу, отстрадуем и тогда… Так-то сам, конечно, гляди, как лучше, но страда ждать не станет, а без сена, без коровы как жить? Ну, решайте, как лучше. Спасибо за угощение. Так хорошо посидели, поговорили… Спите с Богом!» — и направился к двери. Мама заглянула в люльку, незаметно перекрестила внучку.

— Спасибо, Витя! Спасибо, Мария! Спите с Богом!

Брат, глядя вслед родителям, пожал с сожалением плечами, пожал руку Вите, сказал:

— По домам, так по домам. Пока!

* * *

То был редкий, пожалуй, год, когда так хорошо управились с сенокосом. Николай Ефимович Смирнов — грамотный, справедливый и не очень мягкий человек, работал в поселке Узкие водозамерщиком, но и за порядком следил: кого полюбит — полное к нему уважение и расположение, а уж кто не очень к душе, к тем и крутоват бывал, и спать на сеновал отправлял, несмотря, что комар съедает. Он и в баню-то не каждого ночевать пускал, чтоб не спалили ненароком. Но у папы было там свое определенное место для спанья, самое хорошее к нему и уважительное отношение.

Сено приплавили благополучно, договорились с попутной порожней машиной и привезли домой, свалили в ограде, плоты разобрали, сложили на берегу, скрепив крученой проволокой, до поры, пока удастся с кем договориться, чтоб их тоже привезти к дому, пока кто не позарился, да не растаскал — бревна сухие, добрые… А у Вити рассказов было — с утра до вечера. Сначала он удивил моего папашу тем, что набрал много ягод черники, да такой кисель заварил — язык проглотишь! Папаша, говорит, вроде с недоверием поглядел на этот кисель, а как попробовал, так и заахал и так уж стал хвалить своего молодого зятя, что даже Николай Ефимович не удержался, хлебнул раз-другой, покачал от удовольствия головой, на Агафоновича поглядел, на меня — на зятя — и позвал Анисью Семеновну:

— Иди-ка, иди-ка сюда, на-ка, попробуй! Да и учись, как люди кисель варят! И как ты его такой сварганил? — спросил он у Вити.

— А я, — рассказывает Витя, — пожал плечами да и говорю, что варят же щи из топора!..

— Х-хэ, дак то топорище! То байка! А кисель-то, вот он, ешь знай, успевай!..

Анисья Семеновна подошла к столу, взяла кастрюлю с киселем и унесла.

— Сначала поужинайте! Уха вон готова! Огурцы с редиской да с луком! И каша овсяная есть. А кисель уж напоследок…

Витя рассказывал, как он долго после сидел на берегу красивейшей реки, слушал, вниз глядел: вода прозрачная, каждый камешек видно, и глубина порядочная. Смотрел на противоположный берег, где завтра надо будет выбирать, пилить да сталкивать на берег лесины — для плотов. Лес хороший стоит, пока вроде и не тронутый, но это, наверно, пока тут Николай Ефимович хозяйничает. Его все знают и побаиваются… А птицы поют! А земляники по-за огороду! Пожалел, что меня не было: вот бы потешились, да и Иринка помусолила бы, пооблизывалась… Девчонка, не изурочить бы, такая крепенькая да миленькая…

— А на другой день зато я уж от Николая Ефимовича получил сполна! Утром рано переправился на тот берег, лодку под скалой учалил, забрался в гору и быстро подобрал с десяток лесин, ровненьких, не пустотелых, сухих. Вышел на берег, два пальца в рот да как свистнул — Азарий, ровно на крыльях, вылетел: он ждал моего сигнала и был наизготовке. Скинул рубаху, штаны, обмотал ими голову и пустился вплавь. Любо-дорого даже глядеть, как он хорошо, податливо плыл. Его вроде даже и течением не сносило. Вышел на берег, отряхнулся, оделся, лапти старые в лодке углядел, подобулся, чтоб ноги не шибко кололо да царапало, — и ко мне.

Мы с шурином-то быстро сработались: ширк-ширк, ширк-ширк, и дерево, как подкошенное, — это он так определил. Время идет, мы ширкаем, деревья валятся. Слышим, обедать зовут. Подумали, подумали, да и решили сразу и сучья обрубить, и вершины опилить, да и вниз — своим ходом. Которое легко, без запинки достигает берега, иногда и до самой воды, которое застрянет, значит, надо следом слать другое, чтоб вместе вниз отправлялись. Хорошо так дело идет. Вернее шло, пока одно не пошло по «руслу» нашему, уже накатанному, а наскочило вершиной на выступ скалы, встало торчмя, постояло, покачалось, да как ухнет! Да прямо на лодку