Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

ложащийся в ладонь, давно заточенный под идеальное, смертоносное жало; мои пальцы сами собой нашли засаленную, протёртую до блеска кожу на рукояти. Верное копьё я с сожалением отставил в сторону, прислонив к шершавой стене — длинным древком в узкой норе не особо размахнёшься, оно для такой дикой тесноты не годится, только застрянет. А вот этот резец словно специально для драки в гробу и был создан. Тем самым тупым инструментом, которым отчаявшийся человек упорно резал камень семьсот бесконечных ночей в этой могиле, я сейчас попробую резать ту тварь, что его когда-то сюда загнала. Какая-никакая, а преемственность поколений.

Свою покалеченную, рваную левую кисть я туго, стиснув зубы от боли, примотал грязным обрывком ткани прямо к груди, чтобы она не цеплялась за неровные стены и не подвела меня в самый критический, неудобный миг. Драться я буду только правой. В полторы руки, как всегда. Я давно уже привык считать себя бойцом в полторы руки — так выходило честнее перед самим собой и надёжнее для выживания.

И последнее — наживка. Я с силой провёл саднящей левой рукой по самому краю каменного лаза, по рассыпанным в горле битым черепкам, щедро размазывая то, что ещё обильно сочилось из-под наспех завязанной тряпицы. Свою кровь. Свежее, живое, обжигающе тёплое мясо — именно то, за чем она так маниакально шла по нашему следу всю ночь, не сворачивая ни на наши голоса, ни на спасительный свет. Пусть нюхает на здоровье. Пусть лезет за мной в душную темноту, одурев от этого густого железного запаха, в тесную каменную кишку, где я её уже с нетерпением жду.

Липкие пальцы правой руки я брезгливо вытер о грязную рубаху на животе. Въевшаяся пыль, скользкая кровь, едкий пот — всё это мешало мёртвой хваткой держать костяную рукоять. Резец был слишком коротким; если он хоть на вершок провернётся во влажной ладони при ударе, то возможности для второго удара у меня уже не будет. Я перехватил рукоять чуть ближе к острию, с силой упёрся большим пальцем в спасительную протёртую кожу. Больно мне будет потом, если выживу. Сейчас главное, чтобы это самодельное дерьмо не выпало из рук.

Ариана в это время молча нашарила в темноте моё забытое у стены копьё и решительно перехватила его обеими руками. Светоносица, оставшаяся без своей драгоценной магии, с чужим тяжёлым копьём наперевес: если эта тварь всё-таки чудом прорвётся мимо меня в зал, встречать её грудью придётся именно ей — вслепую, неповоротливым древком, которым она отродясь не умела нормально драться. Она это прекрасно понимала и не сказала ни единого слова против, только судорожно перехватила гладкое дерево поудобнее. Костяшки её пальцев тихо, нервно щёлкнули о древко. У представителей старого дома и страх перед смертью всегда выходил каким-то чересчур вежливым.

— Готово. — Я тяжело, хрипло выдохнул и начал неуклюже спускаться в лаз спиной вперёд, лицом к залу, к зияющей в потолке дыре, к двум немигающим жёлтым точкам. — Сандра, ты дежуришь на устье. Говоришь мне вслух всё, что услышишь. Ариана — прячешься за ней.

Я сполз в узкое горло по самый пояс. Рассыпанная глина предательски хрустнула подо мной самим — я мгновенно застыл, переждал бешеный стук собственного сердца, отдающийся в ушах колокольным набатом. Чёрная дыра наверху и горящие точки в ней были последним, что я вообще видел своими глазами в этом мире. А потом я опустился ещё ниже, скользнул в холодную тёсаную тьму, и для меня не стало даже этого жалкого зрелища.

Темнота в лазе ощущалась совершенно иначе, чем в просторном зале: она была невыносимо густой, плотной, как войлок, без малейших проблесков редких зарниц, с давящим, пахнущим сыростью камнем у самого моего лица. Я намертво упёрся левым боком в шершавую стену, держал занесённый костяной резец у правого плеча и просто слушал. Своё заходящееся сердце. Редкую, мерную капель где-то очень глубоко внизу, в неизвестности. Затаившуюся, почти не дышащую Сандру наверху.

Камень теперь держал меня со всех мыслимых сторон: холодная, бугристая стена за спиной, стена перед грудью, низкий грубо вытёсанный свод прямо над затылком, в который я то и дело упирался волосами. Развернуться здесь я бы не смог при всём своём огромном желании — выбираться в случае чего пришлось бы задом, слепо, на ощупь, переставляя ступню за ступнёй. Это одновременного и пугало меня до дрожи в коленях, и почему-то грело. Пугало — потому что если дело вдруг пойдёт худо, я окажусь наглухо заперт в этой каменной кишке наедине с монстром. Грело — потому что она тоже будет заперта здесь вместе со мной. В этой проклятой тесноте мы с ней были одного роста: ни ей высоко прыгнуть, ни мне позорно сбежать. Я именно этого и добивался. Я только не ожидал, что здесь будет настолько дико тесно и что острый тёсаный край будет так мучительно тереться о мою порванную руку при каждом глубоком вдохе.

* * *

— Пошла! — резко, как выстрел, выдохнула Сандра.

Сверху обильно, с шумом сыпануло крупной крошкой — тварь с силой оттолкнулась от края провала, — и я скорее нутром, костями, чем слухом, поймал этот жуткий момент, когда она тяжело ударила в пол зала. Глина под её весом громко, предательски хрустнула сразу в три сухих голоса.

— Села на пол, — зашептала Сандра сверху, быстро, глотая окончания слов. — Прямо под провалом. Не идёт пока. Нюхает. Водит мордой.

Тут я и пустил в ход то, на что так наивно рассчитывал с самого начала, прячась в норе.

Я тихонько звякнул зажатым в руке острым черепком о другой черепок, припасённый в кармане — дробно, мелко, с лёгким подскоком. Те самые злые слепни над спасительным мокрым песком в степи звенели очень похоже. И этот звук местная тварь отлично знала, должна была знать: звон над сырым местом означал рой, лёгкую поживу, безотказный сигнал «иди сюда, тут свежая еда». Я настойчиво звенел из спасительной глубины лаза, пытаясь вытянуть её на звук в нужную мне тесноту, отвлекая от манящего запаха моей свежей крови. Дешёвый, старый трюк. Тот самый, которым я уже однажды весьма успешно откупился от целого смертельного кольца у столба света: просто кинул кувшинчик с водой на камень, тупые твари кинулись на звон всей стаей, и мы спокойно прошли мимо.

Тварь не пошла на звон.

Я продолжал отчаянно звенеть, стирая пальцы в кровь, а Сандра пугающе молчала, и от этого её затянувшегося молчания у меня липко захолодело в животе ещё раньше,