Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я зачерпнул левой, изрезанной рукой горсть каменного крошева с пола — прямо с пылью, с острыми краями черепков, со своей собственной кровью — и швырнул эту грязную смесь твари прямо в оскаленную морду.

И ударил резцом в глаз.

Песок и кровь ударили тварь. Жёсткий оскал на секунду сбился, исказился. Тварь рефлекторно мотнула головой — буквально на волос, на жалкие полвершка уклоняясь от летящего мусора.

Но мне этого волоса хватило с лихвой.

Костяной резец с влажным, хлюпающим, омерзительным звуком вошёл во что-то мокрое и подавшееся. Прямо в центр жёлтого круга.

Я не остановился. Я налёг на скользкую рукоять. Всем своим весом, всем левым боком, всей искалеченной, дрожащей правой рукой, всей накопившейся, звериной злостью за порванное мясо, за страх девочек, за эту могильную нору. Я давил до сухого хруста, до глухого упора, ломая кость. Давил туда, глубоко, где за этим лопнувшим глазом сидело то непонятное, чужое, чем эта мёртвая тварь была жива.

Она рванулась.

Это был не бросок, это была чистая, незамутнённая агония. И она была абсолютно беззвучной. Твари нечем было закричать — у неё не было голоса, не было нашего дыхания. И от этой гробовой тишины её предсмертные конвульсии казались страшнее любого, самого дикого вопля.

Я держал резец двумя руками в бьющейся, рвущейся, немой туше, а она с неистовой силой молотила мощными лапами по стенам. Она выгибалась дугой, ломая себе позвонки в тесноте, била меня всем боком о неровности глиняной стены лаза так, что у меня искры из глаз посыпались, а рёбра жалобно затрещали.

И ни звука из пасти. Только сухой, бешеный шорох глины под скребущими когтями. Только глухие, тяжёлые удары моего тела о камень. Да моё собственное, хриплое рычание сквозь намертво стиснутые зубы — я рычал, как зверь, срывая горло, потому что иначе было не выдержать.

Я провернул резец. Прямо там, внутри её пробитого черепа. С жестоким, сочным хрустом. Загнал лезвие ещё глубже, по самую рукоять.

Что-то под ним наконец лопнуло. Подалось с влажным треском.

Тварь дёрнулась в последний раз — резко, судорожно, словно от удара молнии. И внезапно обмякла. Вся её тяжесть мертво навалилась на костяное лезвие, отдавив мне руку.

И она начала сыпаться.

Я почувствовал это руками раньше, чем мозг успел понять, что происходит. Туша под моим резцом — огромная, плотная, бьющаяся в агонии ещё долю секунды назад — вдруг начала стремительно терять вес. Она поплыла. Контуры её размылись, провалились. Она оседала, превращаясь во что-то иное.

Она потекла сквозь мои сжатые пальцы.

Чёрный песок.

Сухой, мелкий, неестественно тёплый песок. Он струился, сеялся мимо лезвия резца, тихо шуршал, падая на глиняные черепки. Он тёк по тёсаным стенам вниз, в глубину лаза, словно вода из решета. Оскаленная морда, пробитая голова, мощный хребет, когтистые лапы — всё это оползало, оседало, рассыпалось на моих глазах прямо во тьме. В горсть. В две горсти. В шуршащую, сухую струйку.

В ничто.

Последними гасли её глаза. Точнее, тот единственный уцелевший жёлтый огонёк в непроглядной темноте. Он потускнел, налился мутным ржавым цветом, мигнул — и померк навсегда.

Там, где только что билась, пытаясь меня сожрать, огромная тварь, осталась лишь небольшая горка чёрного песка в узком горле лаза, прямо у меня под дрожащими коленями. И тишина. Обычная, гулкая, пустая тишина каменной норы. Без единого жёлтого пятна в ней.

Я сидел на корточках, тяжело, со свистом втягивая пыльный воздух, и не мог заставить себя разжать сведённые судорогой пальцы.

— Марк! — Голос Сандры ударил сверху, ломкий, сорванный от страха. В нём больше не было командирской стали. — Тихо стало! Совсем тихо! Что с тобой?!

Я попытался сглотнуть. В горле словно наждаком прошлись.

— Жив.

Слово вышло жалким, сухим сипом. Я откашлялся, сплюнул тягучую слюну, отчётливо отдающую медью, и повторил громче. Правое предплечье горело так, что темнота перед глазами шла красными волнами, а к горлу подкатывала тошнота.

— Жив я. Она рассыпалась. Её нет. Совсем нет, Сандра.

Я сказал это вслух, но сам поверил в свои слова не сразу. В узком горле лаза всё ещё густо воняло потревоженной вековой пылью, мокрой глиной и моей собственной свежей кровью. Черепки у меня под коленями перестали шевелиться, не было слышно ни скрежета когтей, ни ударов лап. Я поводил перед собой левой рукой — пустота. Ни когтя. Ни острых зубов. Ни жёсткой шерсти.

Только моя раненая рука ровно, в такт пульсу, стучала болью, и этот назойливый стук был сейчас самым живым и прекрасным звуком во всём мире.

Сверху, из зала, донёсся долгий, прерывистый, рваный выдох. Ариана. Глухое деревянное древко тихо стукнуло о каменный пол: она наконец опустила копьё, которым так и не пришлось никого ударить. Ей досталось своё испытание, и я не уверен, что хотел бы поменяться с ней местами. Стоять в абсолютной, глухой темноте с чужим, тяжёлым железом в руках. Стоять и просто слушать, как где-то внизу, под твоими ногами, кто-то из своих насмерть дерётся с тем, кого ты даже не можешь увидеть. Не знаешь, чем помочь, не знаешь, когда из дыры полезет смерть. Не знаю, что хуже — биться насмерть вслепую, захлёбываясь болью, или вот так вслепую стоять и ждать чужого исхода.

— Сандра, — сказал я хрипло, обращаясь в невидимый свод лаза. — Ты вела её всю. От первого шага до последнего удара. Считай, ты её и убила. Я только руку приложил.

Она помолчала секунду.

— Глину я слышала, — отозвалась она наконец. Голос её всё ещё слегка дрожал. — Глину и черепки. Не её.

Она не стала принимать благодарность или рисоваться. Просто назвала вещи своими именами. Но в интонации, в том, как выпрямился, окреп её голос, я услышал то, что мне было нужно, и мне этого хватило с головой.

Я сидел в тесной норе, утопая в чёрном песке по самое колено, и тупо не верил собственным рукам. Тварь, которая неутомимо гнала нас через всю проклятую степь. Тварь, которая была достаточно умна, чтобы выучить наши вдохи, подстроиться под нас и украсть наши слова, чтобы выманить в темноту. Эта самая хитрая тварь только что кончилась под дешёвым костяным резцом какого-то безымянного мертвеца. Кончилась от моей руки. От руки парня, который ещё недавно обычную палку-то толком держать не умел, не то что оружие.

Первая. Она была первая из них,