Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

кармана тряпицу — ту, что была почище, оторванную ещё от моей рубахи до всей этой кровищи. Аккуратно, ссыпав всё до последней пылинки, завязал в тугой узел. Зачем я это делаю — я понятия не имел. Голова отказывалась выдавать логичные причины. Так же глупо я поступил полчаса назад, когда снял у мёртвого древнего жильца внизу его старый костяной резец. Мышцы сработали быстрее разума: рука сама потянулась, пальцы сжали холодную рукоять, а голова уже после начала придумывать складные оправдания. Мол, лишний клинок в голенище не помешает, даже если он тупой как ложка и хрупкий как лёд. Сиротская привычка тащить в карман всё, что плохо лежит, здесь, в чужом и страшном мире, работала на голых инстинктах.

Песок в моей ладони был тёплым. Через плотную ткань тряпицы, через онемевшую, разбитую кожу пальцев, через всё это — он был явственно тёплым, пульсирующим и упрямым. Живее моей собственной, стремительно остывающей на камне крови. Тело твари рассыпалось в прах, сгинуло, исчезло, но это тепло никуда не уходило. Оно бережно хранило в себе искру чужой, тёмной жизни. Я сунул плотный узелок за пазуху. Поближе к сердцу. И решил забыть о нём, как о дурном сне. У меня хватало проблем посерьёзнее, чем собирать трофеи с дохлых ублюдков. Я искренне думал, что забыл. Но узел грел грудь сквозь пропитанную потом и кровью рубаху. Это постоянное, ненормальное чужое тепло мешало забыть. Оно словно мягко стучало в рёбра, настойчиво требуя к себе внимания.

— Уходим? — тихо спросила Ариана из своего угла. Шорох ткани подсказал, что она пытается приподняться на локтях. — В лаз? Я прикинул скудные варианты. Мозг скрипел, перебирая жалкие остатки нашего тактического преимущества. Лаз вёл вниз и резко забирал вбок. Тёсаный, узкий, клаустрофобный каменный рукав. Куда он выводил, проверить я не успел — тварь прыгнула на меня из темноты раньше, чем я успел осмотреть дно. Там вполне мог оказаться глухой тупик, каменный мешок без окон и дверей, заваленный древней породой. Лезть туда сейчас — мне с одной рабочей рукой, девочкам вслепую, без единого источника света, с двумя из нас на свежей крови — значило добровольно засунуть головы в мышеловку. Тыкаться в чёрную кишку наугад и горячо молиться князьям реальности, чтобы она не оказалась капканом. А снаружи, под каменной грядой, у главного широкого входа в этот проклятый дом, оставалось ещё девять. Девять тварей из той своры, что загнала нас сюда. Те, что оказались умнее и хитрее дохлой суки в норе. На отвесный камень они не лезли, берегли когти. И в узкую дыру лаза сунуться явно не рискнут — там они мгновенно потеряют численное преимущество и станут лёгкой мишенью поодиночке. Они будут ждать снаружи. Ждать столько, сколько потребуется. Времени у них вдоволь, в отличие от нас. Они не знают ни голода, ни жажды, ни усталости.

— Не сейчас, — хрипло сказал я, откидывая дурные мысли. — Я в эту дыру сейчас не доползу при всём желании. А если и доползу, то встану в первом же тупике, рухну мордой в камень и там и останусь лежать до второго пришествия. Передохнём. По очереди. Гляну этот лаз на свежую голову, как только смогу хотя бы стоять на ногах, не шатаясь от ветра. Свежей головы в этом каменном склепе взять было категорически неоткуда, разве что оторвать кому-нибудь с плеч, но я сказал так просто, чтобы закрыть тему. И спорить никто не стал. У них тоже не было сил на пустые споры.

Я подполз к краю провала и принялся за работу. Сухую глину, которую мы наскребли ранее, я рассыпал заново, тщательно, не жалея. Горсть острых, битых черепков, которые собрал в зале, бросил прямо под широкий провал главного входа. Вторую горсть аккуратно распределил в горло лаза, где поднимался сам. Обычный шакал в песках нем как тень, его лапы ступают мягче пуха. Но по сухой, чужой глине любая лапа хрустнет. Камень выдаст звук, как его ни прячь. А Сандре малейшего шороха, ничтожного сухого треска черепка хватит, чтобы поднять нас за секунду до прыжка. Этот первобытный сторожок из мусора снова дал ей уши и вернул нам призрачный контроль над периметром. Она безошибочно определила, где я закончил сыпать. Подобралась ближе и села у лаза. Спиной к зияющей дыре, лицом в просторный зал. — Подержу первой, — бросила она коротким, рубленым тоном. Оправдываться она не умела и искренне не любила. — Я наверху сидела, ждала. Не я под землёй с ней в грязи резалась. Мне сейчас легче, чем тебе. Я очень хотел сказать ей, что если бы не её невероятные уши, если бы она не крикнула мне за мгновение до броска твари из темноты, то я бы лежал сейчас там, на дне, живописной горкой собственного распотрошённого мяса. И дежурить было бы уже некому. Но Сандра терпеть не могла такие разговоры. Любую сентиментальность она считала слабостью, непозволительной роскошью для слепой в областях. Поэтому я смолчал. Просто коротко кивнул в темноте, твёрдо зная, что она услышит шуршание воротника по шее, хоть и не увидит самого жеста. — Спи, — приказала она сухо. — Я разбужу, как только выйдет время. Я послушно привалился здоровым плечом к холодной стене, вытянул гудящие чугунные ноги и закрыл глаза. Толку с того вышло мало.

* * *

Я не уснул. С переломанными, ноющими рёбрами, с разорванной в клочья левой кистью, с новым, обжигающим огнём в правом предплечье — какой тут, к бесам, сон. Мозг отказывался отключаться, работая вхолостую, как перегретый двигатель. Я лежал в кромешной темноте, вслушивался в тихое, прерывистое дыхание девочек. Слушал, как где-то очень далеко, за толстыми стенами мёртвого дома, глухо и ритмично тикают зарницы — чужие, равнодушные вспышки рваного света над песками. И просто ждал, когда край этой бесконечной ночи сам собой, без моего участия, подвинется к бледному холодному утру. Каждая минута тянулась как липкая сосновая смола. И тут я снова вспомнил про узелок на груди. Он больше не грел. Это резкое отсутствие тепла ударило по нервам сильнее, чем любой внезапный звук.

Я залез здоровой левой рукой за пазуху, вытащил тряпицу и положил её себе на колени. Пальцы левой руки были непослушными, немеющими от старой раны, суставы скрипели, но я кое-как развязал тугой узел на ощупь. Тряпица была пуста. Я не поверил себе. Провёл огрубевшим большим пальцем по ткани — раз, другой, втирая её в колено. Сухая, шершавая материя. Складка. Мой собственный узел, который я затянул намертво