Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

час назад. И ни единой чёрной крупинки. Тот песок, тот живой прах, что я с таким трудом скатал с кожи и заботливо завязал, просто исчез. Испарился. Он не мог высыпаться — узел держал крепко, ткань была без дыр, я не трогал его всё это время. Просто его больше не было в этом мире.

Я сел ровнее, игнорируя острую вспышку боли в рёбрах. Сердце пошло частить, гулко разгоняя по венам густую кровь. Не от прямого страха перед конкретным клыкастым врагом. А от того невнятного, ползучего холодка по позвоночнику, который всегда хуже честной драки. Это то самое мерзкое чувство, когда вещь делает совершенно не то, что вещам положено делать по законам нормальной реальности. Я лихорадочно пощупал правое предплечье под повязкой. Осторожно спустился пальцами ниже, к запястью, к тому месту, где чёрные крупинки час назад сидели намертво вбитыми в поры. Гладко. Обычная, чуть горячая от лихорадки кожа. Кровь подсыхает сухой коркой. Никакого чёрного песка нет. Ни на тряпице, ни на мне. Нигде. Весь этот проклятый песок ушёл куда-то, где его теперь не достать пальцем. Он впитался в меня. Ушёл в кровь. Растворился во мне без остатка.

А темнота вокруг стала другая. Она изменилась за ту короткую секунду, пока я осознавал пропажу. Сказать это вслух без того, чтобы не прозвучать как сумасшедший из дешёвой базарной сказки, было трудно. Темнота в доме была, казалось бы, всё та же — глухая, плотная, каменная, без малейшего жёлтого проблеска в ней. Настоящая, концентрированная ночь областей. Но она придвинулась. Она стала ближе к коже. Я физически чувствовал её глухое давление. Она сделалась плотнее у самых рук, у лица, словно застоявшийся воздух вдруг приобрёл вес и бархатную фактуру. Я повёл здоровой левой рукой в пустоте перед собой, просто рассекая воздух. И темнота повелась за рукой.

Она потянулась следом за моими пальцами. Она льнула к раскрытой ладони точно тем же липким, упрямым движением, каким давеча чёрный песок твари держался за мою кровь. Я резко отдёрнул руку к груди. Тьма на мгновение осталась гуще в том месте, где только что была моя ладонь, зависла плотным маслянистым сгустком на один долгий вдох, а затем медленно, неохотно разошлась, выравниваясь с остальным мраком зала. Могло мерещиться. Вполне могло. Я не спал толком двое суток кряду, бежал по камням как загнанный зверь, потерял прорву крови, у меня в трёх местах болело так, что впору выть на луну. От такого коктейля в дурной башке мерещится и не такое. Я твёрдо сказал себе: это бред. У тебя жар. Успокойся и дыши. И, сказав это, протянул левую руку вперёд снова. Нарочно. Медленно. С замиранием сердца и со страхом, который сам себе наотрез отказывался признавать.

Темнота послушно отозвалась. Она пошла к моей открытой ладони со всех сторон. Я не просто это видел — видеть было нечего, — я чувствовал это. Чувствовал стягивание пространства нутром, тем самым первобытным местом где-то в животе, которым уличные сироты чуют зарытую воду или опасность в подворотне. Тьма собиралась в горсть. Она слушалась меня. Я медленно свёл непослушные пальцы вместе. Тьма сгустилась туже, стала плотной, тяжёлой, почти осязаемой, как кусок мокрого ледяного шёлка. Я развёл пальцы в стороны — она растеклась шире, мягкой волной отхлынула до ближайшей стены, скользнула к провалу лаза, двинулась дальше. Я повёл раскрытой ладонью по залу слева направо, и густое, маслянистое пятно абсолютной, непроницаемой черноты послушно пошло следом. Накрывая неровный пол, зияющий провал норы, укрывая дальний угол, где лежала Ариана. Я попробовал её на деле. Нужно было проверить, не сошёл ли я с ума окончательно.

У широкого проёма входа, выходящего на волю, всегда сочился бледный, мертвенно-серый отлив. Это был даже не свет, а его бледный призрак, едва заметная разница между камнем стен и открытым пространством гряды. По нему я и ловил, где находится выход. Я потянул свою послушную темноту туда. Направил волей и коротким жестом кисти. Серое пятно мгновенно затянуло. Замазало наглухо, погасило, словно кто-то накинул на дверной проём плотное сукно. Дом стал ровно, идеально чёрным со всех сторон. Без входа, без углов, без потолка. И без меня. Я подержал этот занавес несколько ударов сердца, упиваясь странным, диким ощущением контроля, и отпустил. Серое пятно медленно, с тягучей неохотой вернулось на своё законное место.

Потом я решил проверить другое. Зрение обмануть легко, а что насчёт звука? Я нащупал на полу брошенный черепок. Зажал его в пальцах. Занёс руку под самое чёрное, плотное пятно, которое смог собрать вокруг себя, и резко щёлкнул камнем о камень. Щелчок прошёл насквозь. Звонкий, сухой, резкий, ясный, совершенно без помех. Темнота блестяще гасила свет, жрала его без остатка, но звук был ей совершенно нипочём. Звук жил по своим законам и плевал на этот мрак. Стало быть, прятать эта штука умеет только от чужих глаз. От ушей — нет. От Сандры и её дьявольского слуха под такой тьмой не схоронишься ни на секунду, она услышит биение моего сердца и скрип суставов. Но вот от чужих, злых зарничных глаз, от тех девяти ублюдков, что сидят снаружи, — пожалуй, схоронишься идеально. Я крепко запомнил этот факт, забив его на подкорку. Однажды это знание спасёт мне шкуру.

Докуда хватало моей новой игрушки? Я принялся мерить радиус. На глаз, шагами в уме. До ближайшей стены — пять шагов. Плотность абсолютная. До входа в зал — десять шагов. Держит надёжно, без просветов. Дальше тьма начинала редеть. Она тянулась, истончалась, рвалась на грязные лоскуты и не доставала туда, куда я ей приказывал. Её край слабел и проваливался в обычную, естественную ночь. Точно так же, один в один, оседает и гаснет круг света Арианы, когда её внутренние силы подходят к концу. Десять шагов. Радиус в десять полновесных шагов. На десять шагов вокруг себя я мог в любой момент сделать ночь чернее самой ночи. Мог спрятать в ней всё, что захочу, укрыть любой предмет, любого человека. Тьма меня слушала. Я сидел в холодном, кромешном доме, привалившись к стене. Сидел целый только там, где у меня всё нестерпимо болело, истекая кровью, уставший до одури. И прямо сейчас в моей искалеченной горсти покорно лежала стихия, из которой были сделаны сами твари областей. Та самая вязкая, хищная тьма, что ходит по пескам на звук и рвёт живых людей в клочья, теперь шла ко мне на зов, ластилась к рукам, как прирученная собака.

*