Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

что успела разглядеть. Ариана прячет громкое имя своего дома за коротким, ёмким словом «опала». А я теперь прячу то, за что даже не сажают в подвалы и не пытают. За что просто и буднично жгут на городских площадях. Я даже с трудом повернул голову к узкому лазу, где сейчас тревожно спала Сандра. Появился глупый порыв разбудить, выложить всё начистоту, сбросить этот неподъёмный груз с души на чужие плечи. Я даже приоткрыл пересохший рот. И тут же плотно его закрыл. Расскажу — и просто повешу на них ещё и эту петлю. Чтобы однажды, если нас всё-таки возьмут люди князя и станут жестоко трясти в застенках, им было что выдать под пытками, или за что мучительно молчать под тяжёлой рукой палача. Своё дерьмо я носить умею. Грузить чужой смертельной тайной тех, кого только-только перестал считать обузой и впервые в жизни начал считать своими людьми, — нет. Только не теперь.

Я принял твёрдое решение. Пока сам до конца не пойму, что это за дрянь поселилась в моей крови и на что она реально сгодится в бою, — буду молчать. Понесу это молча. Рядом с чужой фишкой под грязным бинтом и рядом с той чёрной водой, которую до сих пор боялся назвать вслух даже про себя. Ещё одна проклятая тайна на мою худую шею. Самая тяжёлая.

Я аккуратно завязал пустую окровавленную тряпицу обратно и привычно сунул её за пазуху. Чёрного песка в ней больше не было. Но я уже отчётливо знал, чувствовал нутром, что буду собирать его снова — с каждой убитой мною тварью. И от этого ясного, ледяного знания во рту снова делалось сухо как в пустыне. Я на пробу попытался сжать резец здоровой правой рукой. Не вышло. Пальцы вроде бы слушались, но как-то слабо, неуверенно. Глубокая рана чуть выше запястья болезненно тянула жилы, и хват выходил в лучшем случае вполовину от прежнего. Кулак я кое-как со скрипом собрал, а вот провернуть костяное лезвие в глазу твари во второй раз уже точно не сумел бы. Не было той силы, рука дрожала. Драться мне теперь было физически нечем, кроме собственной упрямой головы да той ледяной темноты, которую и показать-то никому нельзя под страхом костра. Невелик арсенал для этих пустошей. Я со злостью затолкал резец за пояс и постарался об этом больше не думать.

Я молча лежал на холодном камне, тупо караулил серый, размытый край дверного проёма. И в какой-то момент почти задремал — впервые за эту бесконечную ночь боль и дикое напряжение отпустили настолько, что провалиться в сон стало возможно.

И именно в этот момент снаружи, далеко за каменной грядой, кто-то пронзительно свистнул.

* * *

Этот свист я узнал на долю секунды раньше, чем успел толком проснуться. Громкий, резкий, в два пальца. С характерным, ломающим уши переливом — короткий, хищный взлёт и тут же оборванный спад. Лихой, абсолютно человечий свист. Настоящий собачий свист. Такой никогда не пускают дикому зверю или в пустоту на холодный ветер. Таким уверенным, хозяйским звуком всегда сзывают натасканную свору. Я уже слышал его однажды. Давно, словно в другой, бесконечно далёкой жизни. Там, на узловой станции, в наше самое первое утро, когда из благополучного головного вагона издевательски свистнули вслед уходящей Ариане, и конвой повёл её к нам, к простым и бесправным. Тот же самый характерный, наглый излом звука. Откуда он взялся здесь, в чёртовых песках — я тогда так и не вспомнил, не до того было.

— Сандра! — я резко сел, напрочь забыв про сломанные рёбра. Боль полыхнула, но ушла на второй план. — Слышала? — Слышу. — Она уже не спала, даже не лежала. Голос её прозвучал натянуто, как тетива, он был устремлён куда-то в глухую стену, в слепую ночь. — Но я не про свист. А про то, что началось после него. Они уходят, Марк. — Кто уходит? — Те, что сидели внизу. У самой черты. — Она напряжённо водила головой из стороны в сторону, следя за чем-то, чего я не мог ни услышать, ни увидеть. — Снялись. Все разом. Глина у провала больше не шуршит, и внизу абсолютно молчит — они ушли с камня. Спустились на песок. И пошли дальше. — Пауза, и затем тихо, с нескрываемым недоверием: — Туда, где только что свистнули.

Я не мог в это поверить. Три долгие, сводящие с ума ночи они непрерывно держали нас в осаде в этой каменной коробке. Терпеливо ждали, пока мы окончательно сядем и высохнем до состояния древнего жильца, с которого я снял резец. А тут вдруг поднялись все девять оставшихся тварей и покорно потекли на чей-то далёкий свист. Разом. Без своей обычной звериной оглядки и хитрости.

— Их кто-то увёл, — сказал я вслух, скорее для самого себя, пытаясь осознать масштаб происходящего. — Их кто-то позвал, — жёстко поправила Сандра, не поворачивая головы. — И они покорно пошли. Я сидел и напряжённо вслушивался в давящую тишину, в которой больше не было угрозы от девяти жёлтых пар глаз. Впервые за эти три кошмарные ночи наш камень никто не сторожил. Лезь в узкий лаз, спокойно выходи за порог, иди куда вздумается — дорога наружу открылась сама собой. Я почти обрадовался этому факту и тут же осёкся, как от тяжелой пощечины. Эту дорогу открыл не я. Её открыл тот неизвестный ублюдок, который только что свистнул. Тварей с нашего камня снял чужой человек, и снял он их вовсе не затем, что вдруг пожалел троих измученных приютских в каменном мешке. Затем, что эти твари ему зачем-то срочно понадобились в другом месте. Или, что гораздо хуже, мы понадобились.

Ариана проснулась от наших приглушённых голосов. Я услышал, как она резко села во тьме, замерла, пытаясь поймать то же самое, что уже уловила Сандра. А потом произнесла — очень тихо, не нам, а куда-то в пустоту стены, и в её осипшем голосе явно проступила старая, тяжёлая память её прошлой богатой жизни: — Именно так со следа обычно снимают гончую свору. — И добавила ещё тише, почти неразличимым шёпотом: — Это псарня. Кто-то одним свистом уверенно сводит зверьё с поля. По-нашему, по-домашнему.

Проклятая тьма у меня под левой рукой всё ещё помнила чужое, обжигающее тепло. Снаружи, в этих мёртвых песках, кто-то живой и уверенный в себе свистел в два пальца — и дикие местные кошмары покорно шли на его свист, как выдрессированные шавки, по всем правилам псарной науки старших домов. Три ночи