Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

у кого не стало ни этих жутких жёлтых глаз, ни обманчивого голоса, ни твёрдого песка под пружинящими лапами. И всё потому, что она сама и была этим песком. Вся, целиком, от загривка до самого чёрного, неживого нутра.

Резец мертвеца я так и продолжал судорожно сжимать в кулаке. Он был скользкий, мокрый от моей горячей крови, липкий, совершенно чужой. Прежний жилец этой могилы резал им мягкий камень, выцарапывая чёрточки, чтобы не сбиться со счёта своих угасающих дней, ведя безнадёжный календарь. Я тем же самым тупым куском кости резал саму тварь степи, чтобы нас сегодня осталось трое, а не горстка обглоданных костей.

Но радоваться было рано. Рано и откровенно глупо. И я это прекрасно знал, чувствуя, как холодеет липкий пот на спине.

Снаружи, там, у подножия нашей каменной гряды, на холодном песке сидели ещё девять. Девять таких же бесшумных убийц. Только те были постарше, покрупнее и, что самое паршивое, сильно поумнее. Они не полезли следом на голый камень. Они не сунулись в тесную неизвестную нору, где теряли своё главное преимущество — скорость и стайность.

Эту я взял только потому, что она была молодая, ведомая голодом и собственной дуростью. Она перешагнула ту невидимую черту, за которую старшие благоразумно не лезут. Сунулась в чужую тесноту, понадеявшись на лёгкую добычу, — и поплатилась за это, рассыпавшись прахом под моим коленом.

Девять оставшихся глупыми не были. Это был непреложный факт.

Итог был дрянной. Я убил одну тварь из десяти. Всего одну. И при этом распорол себе правую рабочую руку так глубоко, что лезвие скребнуло по кости. Если дальше местная арифметика пойдёт по такому же счёту, нас просто не хватит на их число. У нас закончится кровь раньше, чем у них закончатся шакалы. А ждать они умеют. О, эта проклятая степь научила их ждать. Это они наглядно доказали, сидя идеальной, терпеливой дугой под грядой, не делая лишних движений, пока глупое эхо упрямо считало за мертвеца его чужие зарубки, пытаясь их обмануть.

— Марк, вылезай. — Голос Сандры сверху нарушил мои мрачные размышления. Она снова начала нервничать. — Не сиди там один.

— Иду.

Я сунул окровавленный резец за пояс. Перевёл дух, морщась от резкой, простреливающей боли, и затем плотно, со всей оставшейся дури зажал рваное правое предплечье здоровой левой ладонью.

Кровь пошла толчками, горячая, густая, просачиваясь между непослушными пальцами. Рукав куртки давно намок, отяжелел и противно лип к коже, стягивая движения. Перетянуть рану было решительно нечем — все подходящие тряпки и подолы ушли ещё вчера на тугую перевязку моей левой кисти. Я сам себя оставил без бинтов. Доберусь до девочек, пусть рвут на себе одежду, режут рубашки, перематывают как знают. Пока нужно было просто зажать разодранное мясо покрепче, стиснуть зубы и терпеть. Терпеть, не впервой.

Я начал медленно, неловко подниматься. Полез наверх, цепляясь локтями, здоровыми коленями, подбородком — к девочкам, к свету, которого там, наверху, на самом деле не было, но где было хотя бы их присутствие. И в абсолютной темноте, потеряв на секунду равновесие, я машинально опёрся ладонью на то, что осталось от убитой мной твари.

На кучу чёрного песка.

Песок был тёплый.

Я резко отдёрнул руку, словно обжёгся об угли. Но ожога не было. Тупая, рвущая, красная боль пульсировала в предплечье — понятная, привычная боль порванного мяса. А это ощущение шло от кожи ладони. Другое. Чужое. Ровное, неестественное тепло.

Я не ошибся. Песок твари, которая буквально минуту назад билась под резцом и рассыпалась у меня под ногами мёртвым прахом, был тёплым. Не просто сохранившим жалкие остатки тепла живого существа. Он был теплее остывающего тела. От него шёл ровный, пугающий жар.

Было такое чувство, будто где-то глубоко внутри этой кучи чёрных, мелких крупинок ещё тлело какое-то скрытое пламя. Тлело что-то живое там, где у твари давным-давно не должно было остаться ни нутра, ни сердца, ни самой жизни.

Я заколебался, но какая-то злая, тягучая тревога заставила меня проверить. Я снова протянул левую, изрезанную руку и зачерпнул горсть пальцами — убедиться, не блазнится ли мне от потери крови и страха.

Песок мягко потёк меж пальцев. Сухой. Идеально мелкий, как в дорогих часах. Жаркий.

Но потёк он не весь.

Часть крупинок осталась на коже. На свежей, липкой крови, что медленно, упрямо текла из моего распоротого предплечья и старых порезов на ладони, чёрные пылинки легли ровным, плотным слоем — и не ссыпались.

Я тряхнул рукой. Раз. Другой. Сильно, со злостью, отгоняя наваждение.

Песок держался. Он словно приклеился намертво.

Я выругался сквозь зубы и с силой провёл по испачканному месту другой, мокрой от пота и крови ладонью. Ожидал, что смахну его, как обычную налипшую грязь. Но он не смахнулся.

Он размазался. Влип в подсыхающую кровь, въелся в саму кожу, забился в поры. Он не желал стряхиваться, не желал отделяться от меня, будто его туда с нечеловеческим усилием втёрли. Будто там, на моих ранах, вперемешку с моей кровью, ему и было самое правильное место.

Тёплый, неестественный, мёртвый чёрный песок ласково льнул к моей руке. И уходить не собирался.

— Марк? — встревоженно позвала сверху Сандра. Звук её голоса показался мне пришедшим из другого, бесконечно далёкого мира. — Ты чего там застрял? Вылезай уже.

Я сидел на корточках в гробовой тишине норы. Я смотрел широко открытыми глазами в кромешную темноту на свою собственную руку, которой, конечно же, не мог видеть. Я просто чувствовал её. Чувствовал каждый дюйм повреждённой кожи. Чувствовал, как чужой, живой-мёртвый, обжигающе тёплый песок медленно, почти нежно прикипает к моей крови, становясь со мной одним целым.

И я не находил ни единого слова, чтобы ей ответить.

Глава 22. Долг

Правое предплечье горело так, словно в распоротое мясо по самую кость вбили ржавый раскалённый гвоздь и теперь неторопливо, со вкусом его проворачивали при каждом ударе сердца.

Я висел на склизком краю лаза, часто и жадно сплёвывая горькую каменную пыль, и не сразу смог сообразить, какой именно рукой сейчас держусь за щербатый выступ, чтобы не ухнуть обратно в спасительную темноту. Мысли ворочались тяжело, как мельничные жернова, скрипя по сухим извилинам.

Выходило, что обеими. И это было паршивой новостью.

Левая кисть была щедро порвана ещё позавчера — грязная, воспалённая, саднящая рванина, наглухо замотанная в корку из засохшей сукровицы и пыли. Я перестал чувствовать в ней нормальную, острую боль где-то на десятом часу нашего бесконечного