Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

процессуальный анализ. Вот почему я говорю сейчас, что анализ смысловой структуры формы вводился сначала совершенно безотносительно к анализу деятельности. И все эти действия мы сейчас видим совершенно в иных схемах, нежели схемы процессов и операций. И это имело принципиальное значение.

Я сказал выше, что в моих статьях об атрибутивном знании анализировалось строение знаковой формы и одновременно анализировалась та операция, на основе которой складываются простейшие элементы этой формы. Чтобы ее выразить, мы рисовали особую схему, которая родилась из уподобления этой операции схемам измерения и счета.

Уже в 1953 году Давыдов начал заниматься счетом, а я, выступая на защите диссертации А. Л. Суботина, задал схемы действий счета — установление взаимооднозначного соответствия двух количеств. И так как мы занимались тогда формированием понятия стоимости, то эти схемы были перенесены и на образование понятия стоимости. При этом каждый раз рисовалась определенная схема, где устанавливалось то или иное отношение между объектами. На деле, таким образом, уже намечалось отношение сопоставления, но отнюдь не всегда еще оно фиксировалось в этом термине. И моя работа о понятии скорости тоже строилась на том, что производятся какие-то сопоставления самих объектов — двух движений, причем между объектами устанавливались очень сложные цепи сопоставлений.

Костеловский: Тогда использовался термин «сравнение».

Совершенно верно, вначале — термин «сравнение», причем сначала он употреблялся в узком смысле. Потом термин «сравнение» стали употреблять для широкого плана действий и одновременно говорили о сложном процессе сравнения. Наконец, был введен термин «сопоставление».

Но мне здесь хочется подчеркнуть наложение каких-то разных пониманий. В моем докладе 1955 года говорилось: «В качестве первого примера возьмем чувственно-объектное сравнение. Эта операция (или процесс) лежит на границе между чувственной и собственно мыслительной формой отражения действительности; она непосредственно связана с практическими действиями с объектами. Исходным материалом в этой операции являются чувственные образы, а ее результат — абстракция, то есть отражение отдельного свойства исследуемого предмета»[275]. И дальше говорилось, что фиксация исходного материала и конечного результата образует схему этой операции (то есть тогда еще схема операций задавалась по таблице [исходных материалов и конечных результатов], так же как и процессы [определялись] прежде всего через конечный результат).

В этом же докладе подробно описывалась схема, на которой рисовалось отношение сопоставления в объектах[276]:

Рис. 2

Но это не была операция, потому что рисовалась штриховая черта, отделяющая объективное от субъективного, ниже рисовались чувственные образы, которые якобы сопоставляются, и этот способ сопоставления чувственных образов выдавался за операцию, откуда, собственно, и возникало выражение «чувственно-предметное сравнение».

Дальше рисовалась схема разложения целого на части, фиксировалось то, что происходит с объектами: был объект А, он распадается на В и С, но штриховая черта, отделяющая субъективное от объективного, выделяет чувственные образы, которые сопоставляются, и при этом один чувственный образ как бы вкладывается в другой чувственный образ. А дальше говорилось, что каждая из этих операций проходит свой путь превращений, оформляется символически и логически и таким образом создаются группы сравнения, сведения, разложения и т. д., то есть группы определенных операций.

Костеловский: А знаешь, почему все это было? Потому что мы не разделяли родовое и индивидуальное мышление. Когда мы имели в виду предметные сравнения, то мы, по существу, разделяли родовое и индивидуальное в мышлении…

На уровне абстракций это достижение 1961 года, и сейчас все об этом говорят как о последнем достижении; говорят даже, что когда мы это зафиксируем, то все остальное станет ясным. Спору нет, это важное различение — индивидуальное мышление и объективная норма, — но преувеличивать его значение не имеет смысла. Вопрос ведь в том, что происходило, а не почему происходило так, а не иначе. А почему это происходило, мы выясним, когда продвинемся дальше.

Во второй линии в этот период, в 1955 году, намечается очень интересная двойственность. Изображаются непосредственные действия с объектами, и рисуются отношения сопоставления. Но это еще не мыслительная операция: это либо содержание операции, либо практическое действие. Мышление мы еще по традиции понимаем как оперирование образами и, следовательно, как субъективно-личностный процесс, происходящий в голове, и нужно было еще вырваться за рамки этого предрассудка. Но проблема субъективного — объективного встанет дальше, хотя и вскоре. Сначала надо было нарисовать все это как объективные отношения, а уже потом — менять само понятие мышления. А пока рисовали одно, а потом, говоря о мышлении, описывали все иначе и оперировали чувственными образами.

Но дальше мы начинаем развертывать тезисы о том, как первые чувственные операции перерабатываются в символически опосредованные, и у нас самих вместе с тем происходят радикальные сдвижки. Сюда уже относится работа, которую мы проделали вместе с В. А. Костеловским, и его дипломная работа, сюда же относится и статья насчет части и целого, модельных представлений и т. п., которую мы писали вместе для «Вопросов философии»[277]. Анализируя строение физических теорий — в частности, молекулярно-кинетической теории газа, — мы видим, что там есть какая-то модель, которая задает весь математический аппарат, способ рассуждения и т. д. Мы это называли тогда модельными представлениями, то есть для нас сама эта модель была не в знаке, а в наших представлениях.

И здесь мы принципиально разошлись. Костеловский — значительно больший психологист, нежели я, и он все время тянул в сторону представлений и при этом еще ссылался на В. П. Бранского. Я больше шел в сторону бессубъектного описания дискурса и процессов мышления. Но тогда, при анализе молекулярно-кинетической теории газов, я еще не сумел прорваться к чисто объективному представлению мышления, и традиционные представления о работе ума держали меня мертвой хваткой. Поэтому мы анализировали физические модели, зафиксированные в схемах и способах оперирования с ними, но писали и говорили между собой о модельных представлениях.

Таким образом, Давыдов отчасти прав: уже в 1955 году мы выходим к анализу моделей, но описываем их еще в терминах модельных представлений, а не знаковых систем. И там, в этих сложных теоретических построениях, мы пытаемся выявлять и анализировать процессы мысли и точно так же ищем оперирование — и вдруг сталкиваемся с тем, что оперирование там есть, но не с объектами, а со знаковыми схемами и с представлениями. Анализируем обе линии возможного описания и объяснения… Если оперирование в дискурсе и в процессах мышления идет с представлениями, то нужно спросить: с представлениями чего? И вот в этом контексте впервые возникает мысль о том, что знаки выступают заместителями объектов.

Таким образом, в 1955 году мы только начинаем доходить до того, что знаки выступают в качестве заместителей объектов и что есть какие-то еще знаки, которые соответствуют представлениям. Но когда нам поставили вопрос,