Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Полемика с Гальпериным по поводу различия между умственными действиями и мышлением происходила в 1958–1959 годы[281]. Благодаря ей мы существенно продвинулись в понимании и фиксировании объективной природы мышления и объектных ориентаций логики. Но, кроме того, мы решили ряд проблем собственного развития: мы распространили идею действий с объектами на более высокие уровни мышления, где действия применяются к знакам, и получили результат, с которым я потом носился несколько лет, а именно: что схема знания имеет совершенно общий смысл и значение и может применяться на любых уровнях мышления; грубо говоря, между действиями с объектами и действиями со знаками нет никакой принципиальной разницы.

Конечно, чтобы работать с этим принципом в реальных условиях, надо еще учитывать связи замещения и отнесения (интерпретации) между слоями и уровнями знаний и мышления. Но если мы не можем этого учесть, то имеем право выделить любой слой и любой уровень как автономный и рассматривать его сам по себе или начинать с него строительство новой пирамиды замещений. Таким образом, сведение [мышления] к идее действий с объектами (как вещами, так и знаками) оправдывало определенный тип абстракций при исследовании мышления. Вместе с тем это был определенный вклад в наши представления о процессах и механизмах развития мышления.

Начиная с 1958 года этот вопрос еще не раз выходил на передний план. В том числе в возобновлявшихся время от времени дискуссиях с Гальпериным. Если Гальперин говорил, что какие-то объективированные отношения переводятся в умственный план, то мы, не отрицая утверждения Гальперина, говорили, что развитие мышления заключается в другом — в том, что создаются и выражаются в знаках новые замещения объективных содержаний. Они создаются индивидами, но существуют в обществе и противостоят усваивающим их индивидам.

И здесь начинается новое осознание понятия «языкового мышления» — как чисто объективного отношения, и начинает осознаваться смысл полемики логиков против психологизма и субъективизма всякого рода. Мы начинаем четко осознавать, что, занимаясь мышлением, мы занимаемся только объективными структурами. Здесь же возникает вопрос об отношении индивида и рода. Четкое же осознание этого происходит в 1959 году, во время съезда Общества психологов[282].

Следующее, на чем я хочу остановиться, это то, что наряду со всем этим анализом деятельности остается старый тезис о том, что сложный процесс мысли надо членить на более простые процессы, процессы можно расчленить на операции и все это делается путем выделения промежуточных задач. В 1959 году я пишу работу, где пытаюсь осуществить эти идеи. В качестве материала, на котором идет анализ, выбирается решение астрономической задачи Аристархом Самосским[283]. Этот анализ продолжался полтора года, и в ходе него мы получили много новых результатов и представлений.

Во-первых, мы исходили из представления, что процесс мысли есть линейный процесс. Выяснилось, что это не так. Процесс мысли у Аристарха Самосского разветвляется на целый ряд Т-образных звеньев[284].

Во-вторых, мы считали, что процесс мысли можно задать через конечный результат и исходное знание. Выяснилось, что у каждого акта есть не одно исходное знание, а несколько. Отсюда понятия «краевого процесса», «краевого знания».

Мы далее исходили из того, что, вычленяя таким образом линейные кусочки, мы будем вычленять процесс мысли. Выяснилось, что никакие процессы мысли таким образом не вычленяются. Вычленяются в лучшем случае какие-то формальные соотношения, по которым в заключение всего происходит чисто формальное движение.

Здесь впервые с особенной остротой встает вопрос о различении процесса мысли и формальных преобразований. Хотя подобная вещь была четко зафиксирована значительно раньше, при анализе атрибутивного знания, когда появились формальные операции, но в исходные принципы метода это не было перенесено. В результате этого анализа вычленилось то, что может быть названо «верхней формальной структурой» процесса рассуждения. Было установлено, что смысл процесса решения задачи состоит в том, чтобы эти формальные соотношения получить. Поэтому весь процесс мысли распадается на группы Т-образных движений, которые связаны между собой.

Кроме того, мы отождествляли задачу с конечным знанием. Выяснилось, что задача не может быть отождествлена с конечным знанием и что существуют какие-то особые самостоятельные движения в задачах. В этой связи подключается понятие уровня, и мы выяснили, что одно и то же движение, то есть один и тот же процесс, может совершаться на разных уровнях: например, в арифметическом плане — на одном уровне, в алгебраическом — на другом. Но вместе они будут давать один целостный процесс решения.

Мы говорили о том, что происходит движение в задачах. И оказывается, что процесс мысли заключается не столько в том, что ищутся какие-то формальные соотношения, сколько в том, что человек смещает задачи. Потом оказывается, что, спустившись таким образом, он доходит до такого уровня, где возможно уже чисто формальное преобразование и прямое усмотрение этого формального преобразования.

И в своем анализе, столкнувшись с целым рядом неудач, я прихожу к пониманию того, что идея двух плоскостей [мышления] совершенно по-новому ставит вопрос об этом анализе. Если процесс мышления носит двухплоскостной характер, то отчленять конечные задачи и исходный материал в виде знаний просто нельзя. В этой связи по-новому встает вопрос об объекте, о содержании, о предмете и о деятельности. А также совершенно по-новому ставится вопрос о знании и познании.

Если в 1955 году было провозглашено, что есть знание и есть познание, что это два аспекта рассмотрения и что есть структура для знания и есть структуры для процессов действия (познания), то теперь появляется новая синтетическая формула, которая опять «снимает» все эти различения. То есть знанием оказывается определенный способ деятельности. И когда мы рисуем схему замещения[285], то непонятно, что это такое. С одной стороны, это изображение знания, а с другой — изображение действия, процесса познания.

Сам факт появления этой схемы совершенно по-новому ставит все вопросы. По-новому встает и вопрос об уровнях объектов, о соотношениях между предметом и разными видами деятельности. И здесь мы присоединяемся к тому тезису, который постоянно подчеркивал Давыдов, — о том, что сначала есть одно действие, вычленяющее предмет, потом этот предмет становится объектом, в котором новое действие вычленяет новое соотношение и т. д. Сами объекты-предметы оказываются не чем иным, как созданием этих действий. Раньше мы говорили о содержаниях, а теперь мы вынуждены говорить об объектах. Но тогда вопрос об объекте и содержании встает тоже по-новому. Их очень трудно различить и разделить. И требуется какое-то новое функциональное определение для того и другого.

Насколько трудным является осознание этих фактов? Мы уже говорили о