Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

По традиции мы имели следующее положение дел: есть эмпирическое поле знаний и познания (я не разбираю сейчас, деятельность там или содержание, сейчас это не имеет значения), и все это поле подвергается исследованию. Совершенно ясно, что обученное сознание будет стремиться вычленить в этом эмпирическом поле какую-то предвзятую модель, с точки зрения которой и будет описывать все это поле материала. Поэтому в их возражениях не было ничего удивительного и нового. А тот момент, о котором я сказал, — совершенно новый и очень важный, и на нем нужно остановиться подробнее.

Понятно. Но в связи с вашими вопросами мы отклонились от той темы, которую я затронул и собирался обсуждать, и поэтому тема сейчас распадается на две равно значимые линии. Один вопрос: в чем состояло значение введенных изображений? Второй: как в связи с этим по-новому встал вопрос о «логическом» и его природе?

Для того чтобы ответить на эти два вопроса, надо вспомнить то, что я говорил во вторник, а именно: что в исследованиях Зиновьева и Грушина получилось «учетверение» формы и содержания. С одной стороны, исходя из старого, традиционного понимания формы мысли как структуры, накладываемой на содержание, начинали искать в самой знаковой форме форму и содержание. С другой стороны, был объект, который противостоял знанию, и он был содержанием мысли. Дальше оказывалось, что сам объект имеет определенную структуру. Возникал вопрос: почему он имеет именно такую структуру, которая совпадает с формой знания? Значит, в самом объекте, в самом объективном содержании, тоже оказывалась форма, в точности параллельная знаковой форме.

Возникало очень интересное положение, когда в одном отношении брались содержание и форма как объект и знаковая форма, а в другом — каждая из этих плоскостей сама содержала форму и содержание. Таким образом, мы фактически дошли до противоречия в самих этих понятиях, и задача состояла в том, чтобы их разделить. Но как их можно было разделить? Только разнеся их на две плоскости. Оказывалось, что объект со своими определениями и есть знаковая форма. Так в содержании появились модели со своими определенностями. Хотя термин «модель» появился позднее, но фактически, как сказал Давыдов, уже в этот период начинается широкое использование моделей, или образцов.

А по поводу логического я тоже хочу разделить два момента.

Первый — требование более точно определить предмет исследования. И это вполне законное требование: мы, конечно же, в тот период не столько даже, может быть, смешивали целый ряд определений, сколько не осознавали их различие. Поэтому предмет нашего исследования оставался смутным: туда попадала масса различных параметров, поскольку мы все время двигались в определении предмета. Мы двигались и после того как в рабочем порядке определяли предмет. Мы и сейчас собираемся для того, чтобы, уяснив себе прошлые ошибки, сделать какой-то скачок вперед. Поэтому, вообще говоря, требование определить более точно предмет является необходимым и законным, но ему невозможно удовлетворить раз и навсегда.

В этой критике содержался и еще один момент. Что такое силлогизмы, я понимаю: это логические определения, и вся традиция логики нам это гарантирует. А как доказать, что ваши схемы, перечни процедур и операций — это тоже логические определения? И, как вы понимаете, мы ничем не можем этого доказать, потому что строим новую логику. Мы ее еще не определили как предмет, и неизвестно, когда сможем определить. И, на мой взгляд, это в принципе неверный ход и непродуктивное требование, хотя, абстрактно говоря, наверное, правильное.

Итак, вторым существенным пунктом, о котором мы на прошлом заседании говорили, является вопрос о деятельности — деятельности в более точном и определенном смысле, нежели тот, в котором это слово употреблялось раньше. Раньше, напомню, мы понимали под этим словом активность мыслителя, определенную целенаправленность, то есть направленность на достижение определенного результата. Мы членили ее на процессы и задавали определенные функциональные характеристики частей единого процесса внутри общей схемы.

Но дальше произошла очень интересная вещь, и, по-моему, здесь имело значение то различие эмпирических областей исследования, о котором постоянно здесь говорит Костеловский: столкнулись две линии анализа. Одна линия анализа — членение активности на процессы и операции; другая — членение на действия. И была еще третья линия — членение активности на способы и приемы. Значит, фактически было три таких линии анализа, и это надо учитывать.

Чем они были связаны? Во-первых, понятие процесса было связано с анализом сложных рече-мыслительных образований. Этот анализ включал эмпирические движения, теоретические движения в абстрактном плане, но главное — развитие прототипов. Когда был задан способ восхождения от абстрактного к конкретному как единое целое, это предполагало вычленение каких-то частей, которые назывались процессами, причем вычленялись они в зависимости от того, какую задачу решали по содержанию. Затем этот способ надо было превратить в регулярную технологизированную процедуру.

Эта работа проводилась в течение 1955–1957 годов. В ее основе лежало чисто абстрактное соображение о том, что при расчленении длинного процесса на куски каждый частичный процесс будет определяться, во-первых, его конечной задачей или его конечным результатом, а во-вторых, исходным материалом, с которого этот процесс начинается. И тогда каждый процесс мысли приобретал свой процессуальный состав.

В другом ракурсе этот же способ разложения сложного дискурса на составляющие его процессы можно было представить как выявление в дискурсе длинного ряда промежуточных задач. Но это значит, что каждый дискурс мы брались представить как последовательное достижение каких-то задач: одной, другой, третьей, четвертой и т. д. Каждый раз, вычленяя эти промежуточные задачи, мы дробили процесс на составляющие и в конце концов доходили до таких мельчайших единиц, которые таким способом уже не могли быть раздроблены. Мы назвали их «операциями». Отсюда, так же совершенно формально, возникла идея алфавита операций, алфавита для каждого способа исследования и всеобщего абстрактного алфавита операций. Термин «алфавит» возник под влиянием работ Н. А. Шанина и А. А. Маркова.

Теперь я просто оставляю в стороне результаты этого анализа — я буду говорить о них особо, — ибо мне сейчас важно противопоставить друг другу разные линии анализа.

Я уже говорил раньше, что большинство из нас занимались процессами образования отдельных понятий. Давыдов специально занимался анализом процесса счета[274], а Алексеев в этот момент занимался процессами счета и измерения. И в этой связи обнаружилась одна интересная вещь: на этом материале деятельность выступала совершенно иначе, нежели [представленная как] процессы, потому что здесь она выступала прежде всего как деятельность с объектами.

Мы считаем объекты, мы измеряем какие-то линии и т. д. А между прочим, уже тогда, исходя из абстрактных оснований и общих принципов, мы ввели понятие действия, и оно имело совершенно иную направленность, нежели указанный выше