Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Пижон с дребезгом переключает передачи.

— У них спроси. У них, небось, с зубами всё в порядке и ипотеку платить не надо.

Двери злобно лязгают, «буханка» взрёвывает и уезжает. Мне открывается начало Приморского шоссе, где стоит одинокий человек.

Я представляю, что это Вероника Игоревна 29-го. Уехала она? Смогла?

Почему-то хочется, чтобы так и было.

— УУ-У-У-У… — звучит над округой ревун.

В ожидании третьего водителя я начинаю механически складывать что-то из объявления.

Дала бы Диана денег на дорогу своей матери?

Нет.

Что делать Веронике Игоревне?

Уходить из Северо-Стрелецка пешком? Ехать на попутке?

Идти в лабораторию?

Но и от неё ключи у меня.

Блуждать по городу, по заводскому району — в страхе, в безысходности?

Снежинки приятно холодят лицо, я умываюсь ими и различаю, что человек на Приморском шоссе поднимается ко мне. Волосы у него кислотно-зелёные, в руках покачивается что-то синее, крупное.

Канистра?

Валентин?

Живот скручивает, сердце ухает куда-то вниз. Я поворачиваюсь и с головой ныряю в чащу. Иду, как, возможно, шла бы Вероника Игоревна: трескучим молодняком; оврагом с чёрной водой.

Воздух очищается, теплеет. Под ногами хрустит и проминается дёрн — смесь из снега, хвои, листьев, веток и ягеля.

Почему меня так пугает Валентин?

Дыхание сбивается, мысли путаются, в руке что-то мешается, и на одном из сотен ничем не примечательных шажков, в которых главное — удержать равновесие на снежно-древесном болоте, — я понимаю, что опять, как в рельсовом автобусе, складывал оригами-журавля.

Что с ним не так?

Я пытаюсь сосредоточиться, и сквозь марево усталости и страха проступает фотография мёртвой девушки без лица. Такого же журавля Мухлади нашёл в её вещах.

Ноги спотыкаются, я чудом не падаю.

Рядом с ней валялся пистолет. В сумке Вероники Игоревны лежала коробка от патронов.

Мама Дианы всегда выглядела моложе своих лет, а судмедэксперта тогда на месте не оказалось, что-то такое Мухлади говорил.

Погибшая давно уже не «девушка»…

Погибшая была рыжей. С чёрным вытекшим глазом и родинками в виде созвездия, которые у детей и родителей бывают на одном месте.

С шрамом от аппендицита, с оригами-журавликом, с пакетом «Поморских аптек» и открыткой моста, похожего на Сажинский мост из книги Марины — на мост, где в 17 лет фотографировали Веронику Игоревну, тогда ещё Тамару.

К горлу поднимается животный ужас. Ставит на паузу сердце, перехватывает дыхание и с силой швыряет меня прочь.

Однажды — лет в семь — я болел гриппом и на отметке градусника в 39 и 9 словил шизу. Это было неприятное, гадкое ощущение на стыке разных чувств и образов: как если бы совместили боль от затупленных швейных иголок и распухание большого пальца ноги, которое распирало бы не одну ногу, а всё тело.

Сейчас эта смесь мелькает в моем воспалённом мозгу снова — при виде журавля в руках. За ним кошмаром, мороком возникает лицо «давно-не-девушки» с фотографии Мухлади. Не лицо, а месиво.

Раздавленный арбуз.

Я выбираюсь на опушку и по инерции прохожу ещё несколько шагов. Отшвыриваю оригами и дёргаю рукой, будто стряхиваю невидимую слизь — нервный, повторяющийся жест.

Божечки…

В груди спирает, и что-то поднимается к горлу, клокочет. Я нагибаюсь и выпрямляюсь снова. Не могу найти позы, в которой переждал бы и успокоился, как ищешь такую позу при дикой боли.

Сквозь колючую пелену снега чернеет дом Дианы — гнилым зубом, очагом некротического воспаления, — и на ветке дерева перед ним качается шина. Будто повешенный в петле.

Я оглядываюсь на ельник — Валентина не видно, только дрожат тени и сыпет снег — и деревянно, как мертвец на пружинах, направляюсь к дому. Ботинки вдавливают позёмку в мёрзлую землю, ветер жжёт кожу. Последние пятна жёлто-серой травы затягивает белым. Холод пробирается под одежду, и молнией пробивает нутряной озноб. Все эти брошенные дома, эти меловые скелеты берёз и беспорядочный шум ветра, студёного, с солью, льдинками, с чем-то жутким и незримым — несметным войском, ордой мёртвых зима настигает меня и наваливается на плечи.

Хроническая зима.

Непреодолимая.

Зима, которая не отпускает, которая возвращается снова и снова, какое бы число не было на календаре.

Зима, от которой не сбежать, как Веронике Игоревне от своего преследователя.

Задыхаясь, я огибаю дом, продираюсь через кусты. Они царапаются, а я ломаю им ветки. У калитки скрючилась машина с логотипом башни на крыле: фары разбиты, шины спущены. Снег летит из одного проломленного окна в другое. На открытой дверце запекается отпечаток кровавой руки; крупные мужские следы, окружённые россыпью крови, ведут прочь, к городу — и пропадают в метели.

Я оглядываюсь, соображаю, что тут произошло. На пару секунд вьюга прячет от меня здание, а потом в белой завесе возникает просвет, и открывается надпись на двери: «Это мой дом!»

Сон шестнадцатый. Волк в её голове

Моя ладонь обхватывает дверную ручку, и холод металла вытаскивает из памяти части прошлого — из дня, когда я приходил с ключами и эту же ручку нагрело солнце; из дня, когда я приходил с Дианой, и она сердито пыхтела за спиной.

Сейчас замка нет, его выломали с корнем, к чертям, а дверь заблокировали изнутри.

— Диана!

В доме что-то с грохотом падает.

Я дёргаю ручку сильнее, прикрываю тяжёлые веки, и перед ними возникает в расфокусе бесформенное пятно. Фарш из лицевых костей Вероники Игоревны, которой выстрелили в голову.

Казнили.

— Как же ты з-задолбала!

Я подбираю из снега корягу, засовываю коченелыми пальцами между проёмом и дверью и наваливаюсь всем весом. Доносится гнусавый «Крррык!», коряга падает на пол, и дверь натужно, со скрипом петель открывает дорогу в прихожую. Я переступаю сломанную швабру, которая, видимо и блокировала вход, и вглядываюсь в душный полумрак. Из-под ног вырывается игривый пёс-сквозняк: звенит ловушкой снов, напускает в дом снежной трухи и треплет саваны белых простыней, которыми укрыта мебель.

Диана чёрным огнём поднимается из лабиринта коробок: обернулась на шум и левой рукой убирает с лица чёлку. Правая рука — Диана прижимает её к груди — замотана обрывком ткани, на которой выступили багровые пятна. Я отмечаю это походя, вопросиком на задворках разума, и читаю оранжевую надпись на чёрном худи Дианы.

ВЫКАПЫВАЮ ЧЕРВЕЙ

И ОТПУСКАЮ ИХ

НА ВОЛЮ

Она смущается, будто её застали за чем-то неприличным, и уходит в свою комнату.

Я оглядываюсь на входную дверь. Мне чудится Диана в проёме — далёкая, окутанная дымом, на фоне голубого неба; Диана, над плечом которой