Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

В гибели этой семьи, в деталях, в кажущейся нелогичности таится какой-то иррациональный ужас. Вот, к примеру: зачем убивали детей? Зачем пускали воду? Зачем писали четвёрки на стене?

Я сворачиваю на Торцевую, прохожу под ярко-красными, как гвоздиками налитыми, плакатами к 9 Мая. Надвигается убитый стадион в сине-бирюзовой раскраске, на стене которого чернеет граффити-надпись: «Калоев, мы с тобой». От ворот доносятся хлёсткие удары по мячу.

Показывается мой дом. Я захожу в подъезд, ныряю в лифт и после некоторой заминки долблю чёрную клавишу «4». Немытая, зассанная кабинка мычит и тащится вверх. Неторопливо-неторопливо, так что я читаю бумажку объявления.

ОБЪЯВЛЕНИЕ

УВАЖАЕМЫЕ ЖИЛЬЦЫ!

С 31.03.2018 В БУДНИЕ ДНИ С 10:00 ДО 18:00 ЛИФТ БУДЕТ ОТКЛЮЧЕН В ЦЕЛЯХ ЭКОНОМИИ ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ ЭНЕРГИИ, ПОТРЕБЛЯЕМОЙ В ЕГО РАБОТЕ.

В СЛУЧАЕ НЕОБХОДИМОСТИ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЛИФТА В УКАЗАННЫЕ ЧАСЫ ПРОСИМ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО ПОДАВАТЬ ЗАЯВКУ В ДИСПЕТЧЕРСКИЙ ПУНКТ ПО ТЕЛ. 43-16-54.

ЗА РАЗЪЯСНЕНИЯМИ ОБРАЩАТЬСЯ В КУП «ЖРЭУ Г. СЕВЕРО-СТРЕЛЕЦКА», ТЕЛ. 21-63-63.

Пол вздрагивает, что-то металлически щелкает, и двери разлепляются с резиновым чавканьем. Сквозь расширяющуюся щель я вижу, как по тёмному коридору мечется тень с канистрой. Руки она вытянула так, словно и сама не рада ноше и отдала бы эту хрень любому встречному; ботинки грохочут каблуками по кафелю.

Тень входит в полоску света из лифта и обретает оттенки: белая рубашка, зелёные волосы, зелёные ногти.

Мои ноги врастают в пол.

Валентин смотрит на лестницу, затем резко поворачивается и бормочет себе под нос:

— Это не может… Не может…

Его взгляд ошалело, испуганно скользит по стенам, останавливается на мне.

Казалось бы, всё обычно, нормально, но меня не покидает ощущение надвигающегося ужаса.

Дело в канистре?

В том, что улицы сковал мороз, а Валентин так и ходит в белой-белой рубашке с оторванной пуговицей?

В прожжённых чем-то дырах на ткани?

В красных пятнах — не то воспаления, не то ожогов — на руках?

Ничего не меняется в выражении лица Валентина, будто он смотрит сквозь меня. Затем он шагает к лифту и едва не роняет несчастную канистру.

«Ну… на учителя того напали».

Напали — Валентин?

Учитель — Леонидас?

Напал — облил кислотой из канистры?

— Это была она? — не своим, высоким голосом спрашивает Валентин. — Не Леонидас? Она?

Моя рука поднимается, словно сама по себе, и указательный палец втапливает в панель кнопку первого этажа. Гудит моторчик, двери неторопливо закрывают меня от Валентина.

— ОТВЕТЬ?! — кричит он.

Лифт вздрагивает, лязгает, и кабину тянет вниз.

Медленно.

Размеренно.

Как будто трос делает па из древнего балета.

Как будто хочет, чтобы Артур Александрович ещё сильнее себя возненавидел.

На первом этаже я с трудом отлепляю онемелый палец от чёрной кнопки — на коже так и отпечатывается цифра 1 — и, чувствуя тошноту, на подкашивающихся ногах выталкиваюсь из подъезда в ночной мороз. Ныряю в арку между домами, тесниной бетонных стен пробегаю на Первомайскую и поднимаюсь до светофора. В нос ударяет запах выхлопов, по зебре пешеходного перехода весело громыхают КамАЗы с нарисованными на дверцах голыми девицами.

Мигает жёлтый свет, и на 120 секунд по округе растекается красный.

Сердце лупит по рёбрам, в ушах шумит. Я оглядываюсь, но Валентина не видно. Разум едва слышно подсказывает: «Вернись, поговори, объясни ситуацию — сделай хоть что-то вразумительное».

109 секунд. Зачем на такой узкой дороге такой долгий светофор?!

98 секунд.

Я вспоминаю взгляд Валентина. Замкнутый накоротко, на своём, на внутреннем — на вопросе, лишённом ответа.

И канистра азотной кислоты. Та самая, с химии.

Это взаправду?

Леонидас — говнюк и педофил, но разве он заслужил такое?

ПЕДОФИЛ.

ПЕДОФИЛ, который трахал Диану.

Меня передёргивает.

77 секунд. Волосы встают дыбом, живот крутит — я жду, как с минуты на минуты появится Валентин.

64 секунды.

Дойдёт, отвинтит крышечку синей канистры и… и что?

Заслужил я такое?

56 секунд. Рёв моторов накатывает волнами, и следом меня затопляет чёрная, удушливая жуть. Я смотрю на арку, на дорогу и, зажмурившись, бросаюсь между глыбами КамАЗов.

Визг тормозов.

Клаксон.

Мат.

Я открываю глаза: в двух шагах возвышается чёрная остановка и ларёк «Цветы» из белого кирпича. Утробно — так, что у меня першит горле, — блюёт в вазу-мусорку пьяный мужик.

Остановка!

К ней, подтолкнув клаксоном грузовики, пролезает грязный автобус-буханка: душный, вонючий, с рыжими занавесками на окнах. Пока он шипит и громыхает дверьми, из арки на другой стороне дороги появляется Валентин.

Будто в контузии, я медленно поднимаюсь в салон, освежёванный красным сиянием светофора.

Езжай.

Богом прошу, езжай.

У входа боком развалилась толстоногая билетёрша с рядами монеток. Я, не глядя, отдаю ей полтинник, падаю на жёсткое сиденье.

Двери закрываются, елозят и открываются снова. Я встаю, как на пружине. В салон, мыча, вваливается пьяница, и до меня добирается аромат свежесблёванной рвоты.

Билетёрша отдаёт мне сдачу и чек, ругается на алкаша. Вибрация десятков грузовых машин заполняет пространство, резонирует в полу, в голове, в поручне, за который я схватился. Красная пелена желтеет, переходит в зелёный.

Звучит пронзительный сигнал.

По руке, по сиденьям проносятся огни фар и с воем, будто голодные псы, мчатся дальше.

Двери лязгают, закрываются. Водитель переключает передачи, и под салоном что-то утробно, металлически хрюкает, но «буханка» не двигается — потому что красный светофор горит теперь для машин, а не для пешеходов. Я смотрю на запотевшее окно, на котором выцарапали: «Ад — другие». Через дорогу, не видя меня за занавесками «буханки», идёт Валентин. Канистру он прижимает к себе, и страха в его лице больше нет — лишь мертвящая обречённость. Словно человек запоздало осознал непоправимую ошибку и не понимает, как дальше с ней жить.

***

Я устал в хлам.

Голова кружится, ноги гудят, будто не семнадцать мне, а сто семнадцать. Хочется не то есть, не то блевать.

Я заливаю в себя фанты — купил бутылку в автомате — и жадно глотаю. Кисло-сладкая газировка шипит во рту, щиплет и морозит язык, скатывается апельсиновыми водопадами в желудок. Может, это и вредно, но тошнит от фанты ощутимо меньше.

Ах да. Место действия: «Железнодорожный вокзал Северо-Стрелецка». Время действия: «Чёрт-те сколько вечера». В зале ожидания темно и безжизненно, и за окнами темно и безжизненно, и, только, если прислушаться, гудит ветер снаружи.

Я с блаженным выдохом кидаю пустую бутылку в мусорку, вытираю рот тыльной стороной ладони и нерешительно подхожу к кассам дальнего следования. Горе-преступник без плана и почти без денег (триста за книгу, сто пятьдесят за чай, двадцать два за