Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

— Это не моё дело, — успокаивает мужчина, — пусть тебя ловит кому следует… Одно хочется понять: в этом был какой-то смысл? Или вы развлекались? Как вы там говорите, прикалывались?

В голосе его нет злости или презрения — только грустный вопрос.

Мне удаётся выдавить из себя:

— Я просто… я был… — окончание фразы бессильно тает на моем пересохшем языке.

— У меня сын твоего возраста. Теперь вот думаю, что делает вас такими?

— Я просто был там!

Контролёр невесело усмехается, отвинчивает крышечку и, булькая, щелкая пластиком, пьёт из бутылочки.

— Вы… вы знаете, че с учителем?

— М-м?

— Которого облили. Учитель.

— Ну, крылышки ему изрядно подпалили. Жить? Наверное, будет. Работать в школе — вряд ли. — Мужчина закручивает крышечку. — Не беспокойся, про тебя я не сообщу.

Горло сдавливает. В эту минуту хочется, чтобы он сообщил, чтобы позвонил в полицию, но остаётся лишь вернуться к себе — с неуловимым, тягостным ощущением в груди.

В тёмном, полупустом автобусе неуютно, и я щелкаю выключателем света над сиденьем. В стекле отражается окровавленное лицо отца Николая, перетекающее в лицо Леонидаса, сожжённое кислотой. Я стискиваю зубы и сажусь спиной к окну. Беру журнал, выдираю страницу и дрожащими руками складываю оригами-журавля.

Такой же лежал в мусорке лаборатории.

В лаборатории Вероники Игоревны.

20:03 — во столько она прошла под камерой вокзала. До этого мама Дианы побывала в «Трубах» и потеряла там сумку — потому что сумки на видео нет. Потеряла явно в спешке, испугавшись того, что шло по пятам. Вернулась в город, направилась на вокзал, купила билет, а потом уехала, несмотря на цифру? Если контролёр прав, поезда 29-го давали к четвёртому пути.

Вокзал. «Трубы».

Община.

Отец Николай.

Леонидас.

От слишком резкого движения пальцев недоделанный журавлик надрывается на сломе. Я в сердцах швыряю обрывки на пол.

Не думать об этом!

Нет там моей вины. Нет и никогда не было.

«Трубы».

Вокзал.

Вероника Игоревна.

Кассиры не вспомнили её. Паспорт для оформления билета она не использовала. С четвёртого пути, скорее, не поехала бы.

Паром до июня не ходит.

Из других вариантов… автобус?

Номера: 331. 228. 160.

331 от площади Ленина.

228 от начала Приморского шоссе.

160 от «Пирамиды».

Я зажмуриваюсь и перебираю в памяти вещи сумки, из лаборатории.

Приборы.

Газовые баллоны.

Журнальные статьи. Методичка. Записи опытов.

Перчатки. Бахилы. Химпосуда. Номер телефона.

Оригами.

Наушники. Бахилы. Кошелёк. Купоны. М-м-м…

Купоны. Купоны. Ку…

Ручки. Помада. Кошелёк. Таблетки от бессонницы. М-м-м…

Журнальные статьи. Методичка. Методичка… Записи опытов.

Перчатки. Бахилы. Таблетки… таблетки от депрессии. Рецепт. Записи опытов.

Перчатки. Химпосуда. Помада. Кошелёк.

Я открываю глаза.

Кошелёк лежал в сумке. Сумки на видео с вокзала не было. Чтобы купить билет на поезд или автобус, Веронике Игоревне требовалось вернуться в «Трубы» за кошельком или домой — за деньгами.

Сделала бы она это после 20:03 — после того, как мелькнула под камерами вокзала.

Что-то шевелится в мусорной куче разума, и я ухватываюсь за эту временную отметку, как утопающий за соломинку.

20:03…

20:03…

20:03…

Около девяти я топтался у порога их дома. И?

Несколькими днями ранее Вероника Игоревна забрала с почты письмо, которое не дошло до её матери, увидела цифру на окне (спасибо, Валь, огромное спасибо!) и впала в ступор — тогда на уроке. Я добил маму Дианы тем, что передал документы коллекторского агентства.

Прошла пара дней агонии.

Вероника Игоревна не выдержала и ушла из гимназии: забыла на столе ключи, но взяла сумку. Побежала в «Трубы», чтобы там укрыться, спрятаться, переждать — но её настигли и там. Сумку пришлось бросить, и Вероника Игоревна бросилась на вокзал. Дорога от города до «Труб» заняла бы часа 2–3 пешком, обратно получилось бы столько же. Вероника Игоревна ушла из гимназии около двух… после «Труб» она вернулась бы в город к восьми вечера.

На вокзале маму Дианы видели в 20:03.

А в районе девяти я подходил к их дому.

У Вероники Игоревны не было сумки, не было денег на билет, и уехать она могла лишь с четвёртого, проклятого для неё, пути.

29 марта 2018-го. Нечётный день.

Девять вечера.

В прихожей было темно, и дверь оставили открытой.

Я щелкаю переключателем — гашу свет, чтобы лучше сосредоточиться, — и зажмуриваюсь.

В прихожей было темно, как сейчас над моим сиденьем.

Дверь дома Фролковых оставили открытой.

Сквозь веки проникает жёлтое сияние, и я поворачиваюсь к окну. По соседним путям несётся железная махина: обдаёт светом, лязгает, громыхает, прыгает по рельсам. Окна призрачно горят в ночи, и за каждым мелькают кусочки путевых жизней: мужчина нюхает подмышки; ребёнок расплющил нос о стекло; отец Николай улыбается мертвенно-бледным лицом; парень снимает с девушки пастельно-сиреневый лифчик и выключает свет.

Свет.

Ещё не до конца понимая, что делаю, я тоже щелкаю выключателем над собой. Глаза режет, но грудь распирает от нервного предвкушения. Я щелкаю выключателем второй раз и погружаю сиденье в темноту.

Третий «щёлк» — свет.

Четвёртый «щёлк» — темнота.

Щёлк — свет.

Щёлк — темнота.

Щёлк, блин.

Если Вероника Игоревна приходила домой, она вырубала свет в прихожей. Если приходила Диана, она заклеивала выключатель, и свет горел. Так случалось почти каждый день после возврата Вероники Игоревны из общины.

Когда я приблизился 29-го к их дому, там было темно. И если забить на бытовые причины — лампочка там перегорела или отрубили электричество, — то мама Дианы не уехала с железнодорожного вокзала, а незадолго до меня пришла к себе домой.

***

С моря наползает туман, и низ Приморского шоссе тает в дымчато-белой мути. Утро выдаётся серое, пасмурное; всё вокруг окрашивается в один тон, и взгляду не за что уцепиться. Уши заложило. Я будто плыву в жуткой пустоте — серым призраком, рваным облаком; из тумана в туман.

Я так далеко уехал на рельсовом автобусе и столько шёл оттуда, что передумал ВСЁ. Не осталось ни мыслей, ни сил, и в какой-то момент я тупо лёг на упавшее дерево. Проснулся минут через пять с затёкшей спиной, дикой болью в горле и с холодом в костях — как замерзаешь только в сорокаградусный мороз, — еле поднялся и побрёл дальше.

С тех пор тело согрелось, устало, перестало чувствовать усталость и устало опять. Оно занемело от ходьбы, тревоги и мыслей и вошло в транс, где, подобно эху в пустой зале, повторяется один и тот же вопрос.

КАК ВЕРОНИКА ИГОРЕВНА ОТКРЫЛА ДВЕРЬ?

Её связка у меня. Другая