Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Отец Дианы с разбитой головой. Бинты на шее у маленькой Дианы и шрамы на шее у Дианы большой.

Четвёрки на месте трагедии в Первоуральске и другие — в гимназии, — что Вероника Игоревна никогда не ставила.

Преследователь, которого видела и слышала только она.

Вечное бегство Вероники Игоревны: из дома в дом, из города в город. Когда нигде не скроешься, потому что волк, который идёт по пятам, прячется не за спиной, а в тебе. В твоей голове. Куда бы ты ни пошёл, он не отпустит. Он вцепился однажды, он почувствовал кровь и тащит добычу всё дальше от реальности, всё глубже в чащу безумия.

И что я скажу Диане?

Вот это?

Что её прабабушка кончила в психушке, а мама в приступе психоза убила семью, едва не убила маленькую Диану, убила мужа, а в конце концов и себя?

Что саму Диану через пару лет такой жизни ждёт психдиспансер, потому что она уже — уже! — ходит во сне? Потому что у неё уже прерываются радиосигналы в голове и чудятся люди за окном?

Что я скажу?

Мне представляются дни Дианы в неизвестности, месяцы в неизвестности: ушла ли её мама или умерла. Месяцы в неизвестности для Дианы, которая избила Веронику Игоревну и боялась, мучилась, изводила себя: стало ли это последней каплей? Эти коктейли при диабете, батончики при диабете; эти ржавые качели, что несутся в голову с воплем петель: «Раздроби! Размозжи!.. Всё закончи!»

От браслета с мёртвыми птицами — к «Трубам» и отцу Николаю, от отца Николая к письму Вероники Игоревны — Диана шла к смерти.

Я вёл её.

К этому дому.

К Валентину с канистрой азотной кислоты.

К неизвестности, которая через день, неделю, месяц — неважно — сожжёт, проест Диану, будто яд замедленного действия. Потому что если обычный суд не найдёт преступления в очередном исчезновении Вероники Игоревны, то суд внутренний — этот строгий и нудный жилец головы Дианы — будет каждый день всё громче и отчётливее выносить один и тот же приговор: «Ты виновна».

«Виновна».

«Виновна».

Я истуканом стою над Дианой и понятия не имею, как быть. Для неё ужасна определённость, мучительна неопределённость, и приговор один — смерть.

Я привёл Диану в этот тупик.

И я привёл сюда её палача.

— Ну? — спрашивает Диана и смотрит на меня своими непроницаемыми черными глазищами.

Я шумно выдыхаю носом.

— «Ну»? «Ну», может, и впрямь всё из-за тебя, — от резкого тона Дианы меня несёт: — И твоя мама валяется где-то, потому что ты тупая, бешеная идиотка… Ты не способна держать себя в руках.

Взгляд Дианы пустеет, как если бы ей сказали нечто банальное. Она оглядывается и хлопает по коробкам, будто что-то потеряла.

— А ещё — как тебе варик? — сквозь першение в горле спрашиваю я и шагаю вплотную к Диане. Та отворачивается. — Твоя мама в другом городе. С новой фамилией и новой жизнью. Раз в месяц она звонит на твой старый номер, но не может дозвониться — потому что, СОРЯЯЯЯЯН: её тупая дочура вставила сим-карту своего педофила. А?

Лоб Дианы надламывается вертикальной морщинкой. Я переступаю с ноги на ногу и задеваю коробку. Сверху лежит фотография со дня рождения: Вероника Игоревна и маленькая Диана. Диана рыжая, конопатая, улыбается до ушей. Вероника Игоревна смотрит в объектив без выражения, будто в этой жизни оказалась проездом — так, забежала по дороге из пункта А в пункт Б.

— А ещё, может, вашу семью годами преследовали, и твоя мама прятала тебя. Годами. И увела того, кто преследовал вас, за собой, чтобы они не нашли тебя. Тебя! Непонятно зачем, потому что… потому что…

Я так и не заканчиваю фразу, вытаскиваю из кармана книгу Марины и с наигранным презрением шлёпаю под ноги Дианы.

— Страница сто семнадцать.

Диана поднимает руку в странном жесте: она не то останавливает меня, не то просит продолжать. Мускул на её тонкой шее спазматически дёргается, волоски чёрной чёлки под одному сползают на правый глаз.

А я молчу. Всё сочинялось само, на ходу, и слова кончились, иссякли, обмелели.

В наступившем безмолвии слышится, как робко шлёпает снег по окну. Диана протягивает руку к книжке и опасливо касается её. Длинные красивые пальцы напрягаются — будто вот-вот пододвинут томик ближе.

Я вспоминаю, что нужно дышать, и, сопя простуженным носом, отворачиваюсь. На улице валит снег. Валит неумолимо, мягко, густо — будто в небе распарывают перьевые подушки. Белая пелерина укрывает ельник, белый ковёр ложится на пустырь, и в этой слепящей чистоте медленно проступает чёрный силуэт. Человек тяжело, шатко идёт к дому, держа в руках что-то. Я рассеянно слежу за ним и почти не удивляюсь. Так, покусывает в животе, и только через секунду-другую приходит осознание, что у человека синяя канистра и зелёные волосы.

Как в замедленной съёмке, натыкаясь на косяки, я направляюсь в прихожую. У порога намело снег из неплотно прикрытой двери; тянет сквозняком. Судорожно, промахиваясь пальцами, я пытаюсь её закрыть, несмотря на выломанный замок. Дёргаю ручку на себя, от себя и в отчаянии выскакиваю на порог — навстречу Валентину.

Лицо его посинело и консистенцией похоже на молочную сыворотку, глаза пустые-пустые. Потухшие. При виде меня он замирает, моргает, покачивается от усталости, подрагивает от холода. Рубашка пузырится на ветру. Она утратила белизну, и с погонами снега, с этими дырами, прожжёнными кислотой, с жёлтыми и бурыми пятнами больше напоминает древние рубища, в которых выводили на расстрел.

— У-У-У-У-У… — вой туманного ревуна потусторонним эхом доносится от бухты и рассыпается над головой тихими отзвуками.

Валентин дёргается и направляется ко мне — еле-еле, как из последних сил.

Я поднимаю описание кветиапина, опускаю — не знаю, что делать. В ухе бешено стучит.

Канистру Валентин держит с явным трудом. Видно, что пальцы его замёрзли, одеревенели и впились в пластик из последних сил — того и гляди уронит.

В тот миг, когда эта мысль кристаллизуется, делается особенно чёткой, Валентин неуклюже — даже не ладонью, а запястьем — отвинчивает крышку с налипшим снегом, и в небо поднимается бурый удушливый дым.

Моё тело парализует от страха.

— Он-на тут? — спрашивает Валентин. Зубы его стучат, смотрит он нарочито сквозь меня. На грязной рубашке блестят ручейки тающего снега.

Я натужно хлюпаю простуженным носом и качаю головой.

— Ни к чему, Валь.

Говорить тяжело: горло саднит, дышать нечем.

— Уйди, — через силу просит он и подходит вплотную, канистра больно упирается мне в грудь.