Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

году новости были другие. В России тогда проходила первая за долгие годы перепись населения, и, отвечая на вопрос переписчицы о роде занятий, Владимир Путин сказал, что он оказывает услуги населению. Экспромт или домашняя заготовка, но в любом случае не просто дежурный ответ, а пусть и миниатюрное, но вполне программное высказывание, вполне характерное для России начала нулевых. Страна тогда только начала осваивать свои гражданские свойства, стало модно в спорах о власти ссылаться на налоги — мол, мы их платим, поэтому власть нам должна, а публичный образ молодого (господи, он к тому времени занимал свою должность всего третий год!) президента еще контрастировал с царскими повадками его предшественника. Понятно, что в этих «услугах населению» была какая-то доля самоиронии и едва ли Владимир Путин всерьез считал тогда свою деятельность услугами, но в любом случае есть факт — он сказал именно так, а, скажем, «хозяин земли русской», как когда-то в аналогичной ситуации сказал о себе царь, Путин не сказал и сказать не мог.

Спустя пятнадцать с половиной лет он почти прямым текстом говорит именно это — «Я царь». Образ первого лица, в роковой момент удаляющегося для уединенной молитвы, — это очень понятный и очень однозначный образ, не имеющий ничего общего ни с какими услугами населению — наоборот, это население по умолчанию должно оказывать царю все услуги, какие ему только могут потребоваться. Очевидно, что этого самоощущения у Путина не было в 2002 году, и очевидно, что оно у него есть сейчас. Этого достаточно, чтобы с высокой долей уверенности предположить, что это воспоминание о норд-остовском утре придумано в наше время и не имеет ничего общего с тем, что было тогда на самом деле.

Сомнение в одном дает сомнения во всем остальном. Путин говорит, что захватившие «Норд-Ост» террористы хотели расстреливать людей в автобусе на Красной площади, выбрасывая трупы на улицу, — откуда это взялось сейчас, спустя много лет, кто и кому это сказал, почему об этом не вспоминали заложники и не вспоминал вообще никто? И главное — есть что-то глубоко порочное в самой подаче, когда, может быть, главное общенациональное потрясение этих почти двух десятилетий вдруг превращается в один из эпизодов частной биографии Путина. Человек травит байки одну за одной: спал с помповым ружьем, хотел уйти в таксисты, а вот еще помню, как впервые встал на колени в часовне.

История общества складывается из множества частных сюжетов, а здесь все наоборот — из истории общества делают страницы одной конкретной биографии. «Норд-Ост» давно деликатно вытеснен из легальной общественной памяти, да это и понятно — пятнадцать лет назад выражение «чеченские террористы» было в ходу, сейчас его представить напечатанным хотя бы в газете просто невозможно, терроризм бывает только международным, а чеченской может быть только цветущая республика Рамзана Кадырова. Но это все-таки не главное. Наряду с двумя другими ключевыми общенациональными потрясениями путинских лет (а четвертого не найдешь — «Норд-Ост», Беслан, «Курск», и все, больше, слава богу, ничего сопоставимого) «Норд-Ост» важен тем, что в те октябрьские дни 2002 года нация обнаружила себя наедине со злом, и люди, замершие в те дни у своих телевизоров (а тем более те, кто сидел в захваченном зале), смотрели злу в глаза, не рассчитывая на чью-то защиту и поддержку; люди были одни.

Это были дни безусловного и беспрецедентного общественного сплочения, в котором вообще никак не участвовала власть, и во многом именно поэтому воспоминание о тех днях всегда будет для власти более невыносимым, чем для общества. Народное единство, давшее в какой-то момент даже имя очередному казенному празднику, является для власти реальной ценностью только на том условии, что главным субъектом этого единства будет сама власть. Образцовым с этой точки зрения историческим эпизодом стоит назвать момент присоединения Крыма — недаром его очередную годовщину, как и три предыдущие, в России отмечают максимально пышно. С «Норд-Остом» не так, «Норд-Ост» — это то, что всегда будет со слезами на глазах и по поводу чего Путин всегда так или иначе будет должен оправдываться (в фильме Андрея Кондрашова он опять говорит, что использование газа было оправданным, а наказывать за халатность при спасении заложников некого). Оптимальную для себя версию событий на Дубровке власть продолжает вырабатывать даже сейчас, много лет спустя.

Память общества и память власти — две разные сущности, которые в сочетании и дают настоящую историю страны. О том, что в российском восприятии национального прошлого еще как минимум с Карамзина сложился перекос в пользу памяти власти, говорят много и давно. В нашей автократии память власти — это память одного конкретного живого человека, который в свои 65 вспоминает, что было с ним в его 50 — но именно с ним и ни с кем больше. Легитимной публичной памятью о «Норд-Осте», как и обо всем другом, что было в эти годы, могут быть только персональные воспоминания этого человека, к тому же, как мы сейчас видим, эти воспоминания с каждым разом обрастают дополнительными подробностями, в том числе и вполне фантастическими.

На обложке по-прежнему, как у Карамзина, написано «История государства Российского», но внутри — постоянно корректируемая биография одного пожилого мужчины. Когда эту книгу допишут и закроют, окажется, что, кроме ее героя, она никому не нужна. В ней только его радости и страхи, только его разочарования и надежды, достижения и провалы. Путин — это Россия, но это гораздо более трагическая формула, чем имели в виду те, кто ее придумал.

Митинг в Лужниках

Он быстро идет вдоль толпы. Люди тянут к нему руки в надежде на рукопожатие, но он не жмет никому руку, зато касается каждого — шагает, выставив свою ладонь перпендикулярно толпе так, чтобы она цеплялась за все протянутые руки, и получается, как будто он играет на каком-то огромном струнном инструменте, довольный и уверенный в себе человек, знающий, как правильно купаться в море народной любви. У Булгакова было: «Все-таки в этом мерзавце есть что-то американское».

Это мог бы быть популярный спортсмен или рок-звезда, и так странно видеть в этой роли Владимира Путина. Многолетний лидер российского авторитарного режима, правитель скорее византийского, чем современного западного типа, очевидный противник любой публичной политики и сторонник того, что у нас принято называть сакральностью власти и что на практике оборачивается тотальной ее закрытостью и непрозрачностью. Его митинговый опыт очень скромен. Последний раз он выступал перед толпой три года назад в первую годовщину присоединения Крыма; в 2012 году у него был предвыборный митинг в этих же «Лужниках» и послевыборный на Манежной площади, и оба раза было видно, до какой степени ему не по себе, но времени в его распоряжении много, он умеет учиться, и за эти годы он стал — ну, не лучше, это слово здесь не подходит, потому что «Путин стал лучше» прозвучит так, будто он сам по себе хороший, — стал профессиональнее, качественнее с точки зрения главного героя массового мероприятия. Очевидно, выросли и драматурги: оговорка насчет того, что это место больше не назовешь Лужей, страхует от заголовков типа «Путин сел в Лужу», а исполнение гимна вместе с хоккеистами олимпийской сборной, лишенными возможности легально спеть гимн непосредственно на Олимпиаде, выводит мероприятие за пределы исключительно предвыборной тематики и делает его, пусть и с натяжкой, вполне историческим.

В путиноцентричной России именно большое агитационное мероприятие с участием Путина становится смотром достижений всей массовой культуры. Дизайн, сценография, режиссура массовых