Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

«Но вы остановились, поздоровались с ним?» «Я его даже не заметил», — отвечает Путин. Кажется, Стоун понял. Вообще тема предшественников, нужная скорее Стоуну, чем Путину (это в нашей системе координат Путин есть начало и конец, западный зритель Ельцина и особенно Горбачева все-таки помнит), затрагивается максимально грубо, когда поверх всех явных домашних заготовок («Не считаю себя вправе давать серьезные оценки деятельности Горбачева и личности Ельцина») у Путина прорывается настоящее — жест кистью руки, имитирующий «бла-бла-бла»: «Горбачев поговорил и решил, что всё, но так дела не делаются». И когда Стоун спросил о пьянстве Ельцина — «То, что вы сказали, — чего греха таить, это тоже было». О прошлом Путин, кажется, действительно думает проще, чем многие: «Говорят, что Россия несет на себе родимые пятна сталинизма. Мы все несем на себе какие-то родимые пятна, ну и что?»

Сейчас понятно, что в прошлом и позапрошлом году Путин репетировал, готовился к Стоуну, несколько раз снявшись в отечественном кино о себе. Стоун использует сцены и из фильма Андрея Кондрашова о Крыме «Путь на родину», когда ракетный комплекс «Бастион» отпугивает американский эсминец «Дональд Кук», и из фильма «Президент» с Владимиром Соловьевым — очевидно, Путин сам очень дорожит тем эпизодом из 1999 года, когда в воюющем Дагестане во время застолья в штабной палатке молодой премьер, как все думают, начинает произносить тост, но ставит невыпитую рюмку на стол и говорит, что пить будем после победы.

И из того же 1999 года — два самых загадочных эпизода. Путин вспоминает, что его отец, который умер за два месяца до назначения его премьером, незадолго до смерти (то есть это весна-лето 1999 года, премьер — Степашин или даже Примаков), уже в больнице, встречая сына, говорил: «Мой президент приехал». Не очень очевидная семейная шутка, пусть и для высокопоставленного чиновника, и что она может значить? Путина уже тогда предупредили, что он будет преемником? До сих пор он об этом не проговаривался. И второй таинственный момент — воспоминания Путина о назначении премьером: «Думал тогда только об одном — куда спрятать детей». Он их и сейчас, спустя почти двадцать лет, продолжает прятать, но, черт возьми, что это была за травма в 1999 году и чего должен был бояться кандидат в премьеры, чтобы так реагировать на свое назначение? Путин дальше объясняет, что не знал, какие у Ельцина планы относительно него, и если бы вместо преемничества была отставка — «Охраны нет, ничего нет, как жить, как обеспечить безопасность семьи?» Такая постановка вопроса кажется надуманной: ну в самом деле, как другие отставники выживали — Черномырдин, Кириенко, Примаков, тот же Степашин? Дело не в риске отставки, но в чем тогда? Чего на самом деле боялся Путин? Как тут не вспомнить главное (до сих пор главное) подозрение в его адрес — Каширку и улицу Гурьянова — ну или о чем еще там могла идти речь?

Современная мировая политика Путину явно интереснее воспоминаний. «Наши партнеры живут в каком-то своем мире» — видно, что Путина задели знаменитые слова Меркель, что в «каком-то своем мире» живет именно он. При этом внешнеполитический Путин себе, конечно, нравится; когда они со Стоуном заходят в кабинет, где работает телевизор, и по телевизору показывают мюнхенскую речь, Путин явно не понарошку теряется и кого-то спрашивает: «Зачем они это показывают?» Голос из-за кадра поясняет: «Сегодня десять лет», — и Путин светлеет лицом: «А, десять лет, да». Все, что он говорит об Украине, о НАТО, о Ближнем Востоке и о США, мы слышали миллион раз, и этот дайджест программы «Время» интересен, наверное, только разнообразием операторских ракурсов.

И еще забавно, что Путин до сих пор считает обезоруживающим аргумент, что если НАТО расширяется, то непонятно, против кого, — да чего тут непонятного, против тебя, блин! Стоун этого, конечно, не говорит, но Путин зачем-то пускается в комически-подробные объяснения: «Скоро всем станет ясно, что Россия не угрожает ни Прибалтике, ни Восточной Европе, ни тем более удаленным странам», — ага, скоро всем станет ясно, вот только с Донбассом закончим.

Но чем заезженнее набор слов Путина, относящихся к внешней политике, тем более впечатляет неожиданно грубая и, кажется, честная резюмирующая формулировка: «Мы лучше Штатов, потому что у нас нет таких возможностей, как у Штатов. Были бы — может быть, мы были бы такие же, как вы». На самом деле это сюда просится стоуновская реплика «О, это очень по-русски, очень по Достоевскому», но Стоун оставил ее ответом на дежурное путинское «Надежда есть всегда, пока нас не понесут в белых тапках на кладбище». Путину нравится, что Стоуну нравится, когда Путин говорит о кладбище, и, когда речь заходит о богатстве Путина, он радует Стоуна еще раз: «В гробу карманов нету, с собой не унесешь». Кажется, он об этом жалеет.

В конце последнего разговора один из собеседников благодарит другого за потраченное на него время. По всей логике благодарить должен режиссер, которому удалось добиться большого и откровенного интервью труднодоступного мирового лидера. Но нет, «спасибо за ваше время» Стоуну говорит Путин, и это оказывается самой точной его характеристикой, опрокидывающей все, что было сказано в четырех сериях. Достиг я высшей власти. Зачем? Чтобы сняться у Стоуна.

Саида Медведева

Раньше была такая иерархия способов появления Владимира Путина перед подданными. Самое простое — в телевизионных новостях, «рабочие встречи», то есть сценка в кабинете и две-три реплики в диалоге с гостем-резонером, обычно министром или губернатором Мартовская история с исчезновением Путина обнаружила, что такие встречи иногда записываются заранее, то есть президент может находиться где угодно и заниматься чем угодно, а по телевизору все равно покажут очередную рабочую встречу.

Уровнем выше — заседания Совбеза и другие совещания, часто выездные, где Путин сидит во главе стола, а слева и справа — много разных людей, которые слушают и кивают. Следующий уровень — экстравагантное телевидение. Стерхи, амфоры и прочее, над чем в последние годы было принято смеяться, и то, что восходит к телевизионным приключениям Путина раннего периода, когда он летал на истребителе и выступал на татами; тогда это всем, как правило, нравилось.

Наконец, высшим уровнем до сих пор были три ежегодных телеритуала: послание Федеральному собранию — монолог с набором мемов на будущий год — от «удвоения ВВП» до «духовных скреп»; большая пресс-конференция — шутки и репризы при участии идиотов из региональных СМИ и «Прямая линия» — мультиформатное шоу с двумя ведущими, десятком прямых включений из разных мест и, с некоторых пор, с постоянным Кудриным, роль которого после отставки из Министерства финансов сводится к тому, что теперь раз в год он имеет право публично намекнуть президенту, что готов возглавить правительство.

Система, как видим, громоздкая, но к старости Владимиру Путину захотелось сделать ее еще более громоздкой, добавив к имеющимся форматам новый и вершинный — большое документальное кино о том, какой он великий. Первый большой фильм о Путине снял еще Виталий Манский в 2001 году, но тогда это был частный эпизод творческой биографии Манского (а в следующие годы — еще нескольких авторов вплоть до Никиты Михалкова с фильмом «55»), теперь же мы имеем дело с таким кино, на создание которого работает вся мощь Российского государства, поэтому перед нами именно новый, невиданный ранее жанр. В первом фильме «Крым.