Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

Воссоздавая панораму этого пятнадцатилетия, авторы фильма брали только те эпизоды, которые прошли испытание временем, то есть стерхи — да, а амфоры — нет или Мюнхенская речь (пустая и бессмысленная, но почему-то в Кремле ею дорожат и искренне считают исторической) — да, а слезы на Манежной в марте 2012 года — нет. «Ручку верните» и «Раб на галерах» — да, а чтение Лермонтова в «Лужниках» и диалог с «Юрой-музыкантом» — нет. Неожиданно подробно и в лучшем смысле трогательно подан забытый и политически некорректный — Кадыров на такие вещи обижается — подвиг Шестой роты во второй чеченской войне, когда 90 десантников остановили тысячу боевиков Хаттаба. В фильме выступает мама командира батальона, в который входила эта рота, Марка Евтюхина — когда из 90 бойцов в живых осталось четверо, он вызвал огонь артиллерии на себя и погиб. Лидия Евтюхина рассказывает, что Путин помнит о семьях десантников и помогает им.

Быть может, задачи перед таким кино ставятся не столько пропагандистские, сколько психотерапевтические — как будто Путин сам нуждается в том, чтобы телевизионное свет его зеркальце доказало ему, что в эти пятнадцать лет он все делал правильно и упрекнуть его не в чем. Но, черт побери, это в любом случае пятнадцать лет, и чем подробнее и красочнее о них рассказывают, тем невыносимее и очевиднее главный вывод, о котором создатели фильма явно не думали: пятнадцать лет — это очень, очень, очень долго.

Если не обращать на это внимания, если забывать — как общество забыло обо всем, что было в эти годы, и архивные видео действительно смотрятся как открытие, как новость, — то жить еще как-то можно. Но в концентрированном виде, в тяжеловесном, мрачном монументальном кино события этих лет, в каждом из которых — Путин, Путин, Путин, выглядят еще более жутко, чем в свое время в новостях. Вся жизнь при нем, мы старимся при нем, многие умрут при нем, и никуда от этого не деться.

Большая часть синхронов начинается на фоне кадров хроники, то есть сначала звучит голос, а потом показывают говорящего. И почему-то кажется, что это один и тот же голос, участников фильма невозможно отличить друг от друга по голосу: Шойгу, Козак, оба Иванова, Лавров, Кудрин, Потанин, даже патриарх — они неотличимы друг от друга, пятнадцать путинских лет сломали и их, когда-то живых людей, каждый из которых уже пятнадцать лет (и сколько-то лет впереди) обречен только поддакивать и соглашаться. Щедринские и гоголевские персонажи, отдавшие каждый по пятнадцать лет тому и только тому, чтобы поддерживать в одном маленьком человеке уверенность, что он самый великий, самый умный, самый справедливый, самый честный.

Обывателю проще, чем им, — он выключил телевизор и пошел спать, а они ведь пятнадцать лет живут во включенном телевизоре, и ради чего — только ради Путина. Потанин рассказывает, как Путин часами катается в Красной Поляне на лыжах — поднялся-спустился, поднялся-спустился, и так много раз. Можно представить, каково это самому Потанину — часами стоять и смотреть на Путина, который поднимается на гору и спускается с горы. Потанин миллиардер, богатый и, как можно предположить, счастливый человек, но возможно ли вообще счастье, если ты вынужден часами стоять у горы и смотреть на катающегося Путина? Это не жизнь, это просто мерзость.

Финал фильма — подарок сентиментальному и набожному телезрителю, афонская притча про ослика, который, когда в монастырь приезжал Путин, шел по дороге перед путинской машиной, как бы ведя его за собой. Монах предполагает, что появление осла было чудом Божией Матери, но говорит об этом неуверенно, советует спросить у самого Путина, ему виднее. Во что верит Путин, мы не знаем, но такая история, звучащая в финале фильма, производит странное впечатление — пятнадцать лет Путин вел за собой Россию, а сам шел за ослом.

Андрей Кондрашов

– Что бы вы сегодня пожелали крымчанам?

– Счастья.

Финальный диалог Андрея Кондрашова и Владимира Путина в послесловии к фильму — он, в общем, не особенно нужен, драматургически без него можно обойтись, но создателям фильма — Кондрашов говорит, что драматургом был сам Путин, — зачем-то понадобилось заявить в финале, что только это маленькое интервью сделано сейчас. Все остальное Путин рассказал Кондрашову «по горячим следам» — дату не сказали, но подразумевается, что разговор случился в прошлом году вскоре после присоединения Крыма. Скорее всего, это неправда. Представить, что целый год российское телевидение и Кремль держали в засекреченном ящике стола этот разговор, просто невозможно.

Невозможно и представить, что Путин рассказывал Кондрашову правду о Крыме в то же самое время, когда на людях он же, Путин, говорил прямо противоположные вещи и о российском участии в крымских событиях, и о российских планах относительно полуострова. Публичная позиция Путина по поводу Крыма менялась на наших глазах, от выступления к выступлению, Путин каждый раз уточнял свою версию «крымской весны», и интервью Кондрашову — это именно очередной этап эволюции путинской версии, нынешний, самый последний этап. Кондрашову Путин рассказывает свою новую версию событий в Крыму именно по состоянию на сейчас, на весну 2015 года — еще два-три месяца назад он бы рассказывал о Крыме иначе. То есть беседа совсем свежая, и тогда вопрос, зачем понадобилось делать вид, будто рассказ Путина прошлогодний.

Дело, вероятнее всего, в том, что без этой пометки — «по горячим следам» — восторженный рассказ Путина о присоединении Крыма слишком откровенно диссонировал бы с окружающей действительностью. Для весны 2015 года рассказ Путина слишком эйфорический — настолько, что он может вызвать вопросы. О Донбассе, об экономике, о внешнеполитической изоляции и много о чем еще, так что лучше подстраховаться, попросить Путина переодеть галстук и в другом интерьере снять «Послесловие», чтобы восторженный мемуар превратился в восторженное современное свидетельство. Кажется, трюк не сработал: в течение недели, предшествовавшей фильму, ВГТРК или Кремль по чуть-чуть вбрасывали признания Путина на ленты агентств, и каждое признание становилось сенсацией — и про решение о присоединении Крыма, принятое Путиным в ночь бегства Януковича (а не после референдума спустя три недели), и про российские войска, которые перебросили в Крым, «чего скрывать, под видом усиления охраны наших военных объектов» (а не народное ополчение). Эти признания, перечеркивающие существовавшую до сих пор официальную российскую версию «крымской весны», еще долго будут скандальным информационным поводом как минимум для Украины, то есть даже если Путин с Кондрашовым и хотели снять сугубо историческое кино, получился актуальный репортаж из настоящего времени.

Но по замыслу это действительно историческое кино, причем в каких-то моментах явно ревизионистское. Первым российским ньюсмейкером, рассказавшим, что вместо ополченцев симферопольский аэропорт и крымский парламент брали российские спецназовцы, был, как известно, Игорь Стрелков, в версии которого обеими операциями то ли руководил, то ли, по крайней мере, помогал руководить персонально он. В фильме Кондрашова Стрелков не упоминается вообще — просто нет такого человека (причем могу сказать, что его нет даже в тех эпизодах, свидетелем которых был я сам, и Стрелков в них играл ключевую роль). Взятие аэропорта описано в, пожалуй, слишком эпическом ключе, дословно — «рота ополченцев, вооруженная черенками от лопат» под командованием крымчанина Самвела Мартаяна (Кондрашов: «План Самвела был простым, но верным») прорвалась на взлетную полосу, чтобы развести на ней костры, которые бы не дали самолетам приземлиться. Очарователен в пересказе Мартаяна диалог с Сергеем