Большой стиль. Панегирики и некрологи - Олег Владимирович Кашин

двадцать лет, чтобы все перестали его читать. Аудитория, Путин, собственные редакторы. Серьезные и злые слова каждую полночь уходят в архив, оставаясь не прочитанными и не замеченными. Но наступает новый день, и он снова их пишет. И так всю войну.

И, кажется, сумел наконец быть прочитанным. Прижал Путина к стенке, поставил в неудобное положение, заставил сказать такие слова, после которых и лояльный человек покачает головой и скажет, что Путин что-то совсем уже.

Может быть, после этого Колесникова уволят. Может, хотя бы снова станут читать. Но что бы ни случилось, он заслуживает похвалы, а остальным журналистам урок — профессия в любом случае может существовать только в прямом соприкосновении с тем в том числе и злом, о котором она рассказывает людям. На фоне очевидного кризиса или даже деградации неподцензурной (в наших условиях — прежде всего эмигрантской) прессы новую ценность приобретает тот человек из бассейна с калом, который вдруг вспоминает о своей и профессиональной миссии, и о долге, и о совести, и более того — очевидно, именно богатый опыт компромиссов у такого человека и та гибкость, которая в мирное время была его минусом, позволяют ему теперь добиваться той правды, которая уже недоступна коллегам с несгибаемым (и как отличить его от парализованного?) позвоночником. Прежнюю биографию, конечно, не сбросить и не продать, но что касается военного года — давайте все-таки зафиксируем, что придворный и давно всеми списанный Андрей Иванович Колесников прожил этот год гораздо достойнее, чем иные авторы роликов про великих русских злодеев, или какие-нибудь «шитпостеры, травящие российских пропагандистов», или, скажем, те, кто уволил Алексея Коростелева. Из этого совсем не следует, что, когда все кончится, кто-нибудь скажет Колесникову спасибо или хотя бы вспомнит о нем, но даже непризнанный статус идет ему больше, чем прежнее признание. Бог видит — Колесников молодец.

«Возвращение» Андрея Звягинцева

(текст 2014 года о фильме 2003 года)

Когда пишешь для кинематографического журнала («Сеанс», — О.К.), ссылаться на кинематографические образы — наверное, это слишком банально, но я бы все-таки хотел, чтобы перед глазами читателя этой статьи мелькали кадры из одного не очень старого, десять с чем-то лет назад, русского фильма про двух мальчиков, которые росли без отца, а потом отец откуда-то вдруг появился, увел их с собой в поход, проявил себя жестоким самодуром и (это седьмой день знакомства с сыновьями) погиб при то ли нелепых, то ли героических обстоятельствах, и даже мертвого тела от него не осталось, лодка с ним утонула. Жизнь с отцом — всего неделя, а дальше снова жизнь без отца, но уже не такая, как была раньше, потому что отца теперь можно не ждать.

До этой весны я об этом не думал и почти не вспоминал, а сейчас отчаянно жалею, что в детстве не вел блога или хотя бы дневника, и то, что я сейчас расскажу, может быть воспринято как позднейшая фантазия, подверстанная уже под современную нам реальность, — то есть мне просто никто не поверит. Но даже с таким риском все-таки расскажу, о чем я мечтал в свои шестнадцать или семнадцать лет.

Сначала контекст. Это было в Калининграде, и как раз в те годы в нашу калининградскую жизнь пришел Казахстан. Оттуда в то время массово уезжало неказахское население, и, как я тогда, по крайней мере, думал, миграция казахских русских была как-то связана с миграцией казахских немцев — те, понятно, ехали в Германию, а русские, будучи такими недонемцами, ехали в том же направлении, но оседали раньше, как раз в нашей недо-Германии, в бывшем Кенигсберге. Потом уже я поезжу по России и узнаю, что русские из Казахстана живут везде, но кто ж об этом знал в Калининграде конца девяностых — казалось, что они все приехали именно к нам, и бытовая ксенофобия, которой я, наверное, тогда и переболел, у нас в то время относилась совсем не к евреям, которых у нас и в советские годы почти не было, и не к кавказцам со среднеазиатами, которые почему-то появились сильно позже (дворники-узбеки в Калининграде появятся вообще только в середине нулевых, одновременно с губернатором-москвичом Боосом), а именно к русским из Казахстана, которых вдруг стало много и которые оказались совсем не такими русскими, какими были мы.

То есть, может быть, и такими же, и все дело было просто в большом наплыве неместных, но (я уже не могу разделить собственное ощущение тех лет и существовавшие в местном сообществе стереотипы) у нас это было принято воспринимать именно так, что в нашей маленькой Европе, час езды до польской границы, появилось вдруг множество людей азиатской культуры. Новичок-одноклассник, подлизывающийся к учителям и к нам ко всем так, как у нас никто ни к кому не подлизывался, новые соседи и родительские сослуживцы, производившие по всем признакам довольно мерзкое впечатление, новый телеведущий на местном телеканале с безумной передачей об исторических загадках старого Кенигсберга (мне ужасно не нравилась эта передача, я неплохо знал историю города и понимал, что все, что он там рассказывает, — не очень остроумная выдумка, а потом прочитал в газете его интервью, и он, оказалось, приехал к нам из Казахстана — а, ну понятно). Когда в старинных воротах нашего зоопарка открылось новое кафе, для которого ворота были надстроены и стали выше в два раза, а краснокнижное дерево гингко, росшее у ворот, было срублено, можно было даже не интересоваться, откуда приехал хозяин этого кафе.

Я описываю сейчас свою юношескую ксенофобию, и она, конечно, отвратительна, но, наверное, важно иметь в виду, хоть это меня и не оправдывает, в ней ни в какой момент не было опции «а давайте их всех убьем». Нет, я понимал, что случилась вот такая историческая неприятность: была южная Сибирь, в которой поколениями жили эти русские, и если бы эта южная Сибирь не стала национальным государством казахов, русские бы там так и жили, и мы бы никогда не столкнулись ни с новыми одноклассниками, ни с хозяином кафе, срубившим гингко. То есть виноваты не сами эти люди, а историческая несправедливость виновата.

И, собственно, в связи с этой несправедливостью у меня и была такая мечта; я часто о ней думал, поэтому мечта была очень подробная, такая готовая программа действий на какое-то не очень далекое будущее. Две тысячи какой-нибудь год, в России уже несколько лет как установилась нормальная, не чета ельцинской, власть, и эта власть, конечно, озаботилась судьбой южной Сибири, ставшей по недоразумению частью государства казахов.

И вот где-то в Усть-Каменогорске начинают митинговать русские сепаратисты. Митингуют себе и митингуют, все вполне маргинально, но регулярно, и по российскому телевидению эти митинги каждый день подробно показывают, нагнетают — растет, мол, активность сторонников отделения русских регионов от Казахстана. Лидер сепаратистов — мужик лет сорока, никто его в этом Усть-Каменогорске не знает, известно только, что он воевал в Афганистане «и где-то еще» — может быть, в Приднестровье, или даже в Югославии. На самом деле этот человек — командир роты спецназа ГРУ (даже могу объяснить, почему ГРУ: «Московский комсомолец» к нам приходил с опозданием на день или два, и в 1994 году после убийства Холодова я побежал покупать газету, чтобы прочитать сенсационные расследования этого журналиста; мне попалась, видимо, последняя его публикация — такой большой восторженный репортаж о спецназе ГРУ, и я с тех пор запомнил, что спецназ ГРУ — это очень круто), но об этом никто не знает, по телевизору его показывают именно как лидера русских объединений Северного Казахстана, и он делается в России знаменитым человеком, такой