Антон Чехов - Полина Ребенина

А. П. Чехов и Л. Н. Толстой в Крыму. 1901 г.

Льва Толстого кончина Антона Павловича в 1904 году опечалила. Лев Николаевич даже признал: «По технике он, Чехов, гораздо выше меня». И как-то сказал: «Чехов – это Пушкин в прозе. Вот как в стихах Пушкина каждый может найти что-нибудь такое, что пережил сам, так и в рассказах Чехова, хоть в каком-нибудь из них, читатель непременно увидит себя и свои мысли…»

60. Чехов и Горький

Из воспоминаний Марии Павловны Чеховой: «Личное знакомство Антона Павловича с Горьким состоялось в Ялте в марте 1899 года. С этого времени Алексей Максимович был частым гостем в нашем доме. Был он и в апреле 1900 года, когда в Крым приезжал в полном своем составе Московский Художественный театр для того, чтобы показать больному брату спектакли „Чайка“ и „Дядя Ваня“. Алексей Максимович приехал тогда по настоятельному приглашению Антона Павловича, стремившегося познакомить Горького с театром, увлечь драматургией и побудить его написать пьесу. <..> Вдохновленный реалистическим искусством театра, Горький после этой встречи приступил к работе над пьесой и в конце 1901 года закончил свою первую пьесу „Мещане“. В 1902 году она впервые была поставлена на сцене Художественного театра, теперь носящего имя Горького».

Из воспоминаний И. Бунина: «В 1899 году весной иду как-то в Ялте по набережной и вижу: навстречу идет с кем-то Чехов, закрывается газетой, не то от солнца, не то от этого кого-то, идущего рядом с ним, что-то басом гудящего и все время высоко взмахивающего руками из своей крылатки. Здороваюсь с Чеховым, он говорит: „Познакомьтесь, Горький“. Знакомлюсь, гляжу и убеждаюсь, что в Полтаве описывали его правильно: и крылатка, и вот этакая шляпа, и дубинка. Под крылаткой желтая шелковая рубаха, подпоясанная длинным и толстым шелковым жгутом кремового цвета, вышитая разноцветными шелками по подолу и вороту.

Только не детина и не ражий, а просто высокий и несколько сутулый, рыжий парень с зеленоватыми глазками, с утиным носом в веснушках, с широкими ноздрями и желтыми усиками, которые он, покашливая, все поглаживает большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит. Пошли дальше, он закурил, крепко затянулся и тотчас же опять загудел и стал взмахивать руками. Быстро выкурив папиросу, пустил в ее мундштук слюны, чтобы загасить окурок, бросил его и продолжал говорить, изредка быстро взглядывая на Чехова, стараясь уловить его впечатление. Говорил он громко, якобы от всей души, с жаром и все образами, и все с героическими восклицаниями, нарочито грубоватыми, первобытными.

Это был бесконечно длинный и бесконечно скучный рассказ о каких-то волжских богачах из купцов и мужиков – скучный прежде всего по своему однообразию гиперболичности, – все эти богачи были совершенно былинные исполины, – а кроме того, и по неумеренности образности и пафоса. Чехов почти не слушал. Но Горький все говорил и говорил…»

Воспоминания Марии Павловны есть в двух вариантах. Первый вариант – причесанные и приглаженные воспоминания, которые подверглись жесткой правке «в духе времени». Второй вариант – воспоминания той же Марии Чеховой, но не те, что вышли в книге, а другие, непричесанные, собранные ее племянником Сергеем Михайловичем Чеховым (из книги Г. А. Шалюгина «Чехов: жизнь, которой мы не знаем»). О дружбе с Горьким в них сказано следующее:

«Антон Павлович любил Горького и считал его своим литературным наследником. В знак этих чувств он подарил Горькому великолепные часы. Но, когда Горький приходил к Антону Павловичу в Ялте, он чувствовал себя выбитым из колеи. Дело в том, что Горький обычно приводил с собой ораву разных мелкокалиберных писак и стихоплетов. Антону же Павловичу хотелось беседовать с Горьким наедине.

– Зачем он водит ко мне этих людей? – говорил он сестре. Те дни, в которые приходил Горький, Антон Павлович считал выпавшими.

Также Антону Павловичу, человеку порядка, привыкшему садиться за стол всей семьей и в определенный час, мешало, что Горький иногда вдруг перед самым обедом или даже из-за стола выходил на улицу с кем-то беседовать. Антон Павлович в таких случаях не мог есть, обед остывал и получалось осложнение. Мария Павловна остро это чувствовала и поэтому относилась к Горькому без распростертых объятий.

Ялта. А. П. Чехов и А. М. Горький. 1900 г.

…У Марии Павловны с Горьким были отношения натянутые. Она в особенности не переносила, когда Горький приходил в красной рубахе, одетой на голое тело, и, запуская руку под рубаху, всей пятерней чесал себе живот. Антону Павловичу Горький говорил, окая, про Марию Павловну:

– Она относится ко мне жестоко».

В 1902 году, за два года до смерти, состоялся разговор Чехова со студентом Горного института, производившим в имении Морозова разведку на каменный уголь, А. Н. Серебровым. Чехов отзывался о творчестве Горького, и студент оставил об этом воспоминания:

«Вечером Чехов пригласил меня пить чай на террасу. Отказаться было невозможно. После первых неуверенных, нащупывающих собеседника фраз о том, какой налить чай – крепкий или слабый, с сахаром или с вареньем, речь зашла о Горьком. Тема была легкая. Я знал, что Чехов любит и ценит Горького, и со своей стороны не поскупился на похвалы автору „Буревестника“. Вскоре я просто задыхался от междометий и восклицательных знаков.

– Извините… Я не понимаю… – оборвал меня Чехов с неприятной вежливостью человека, которому наступили на ногу. – Вот вам всем нравятся его „Буревестник“ и „Песнь о Соколе“… Я знаю, вы мне скажете – политика! Но какая же это политика? „Вперед без страха и сомненья!“ – это еще не политика. А куда вперед – неизвестно?! Если ты зовешь вперед, надо указать цель, дорогу, средства. Одним „безумством храбрых“ в политике никогда и ничего еще не делалось. Это не только легкомысленно, это – вредно. Особенно вот для таких петухов, как вы…

От изумления я обжегся глотком чая.

– „Море смеялось“, – продолжал Чехов, нервно покручивая шнурок от пенсне. – Вы, конечно, в восторге!.. Вот вы прочитали – „море смеялось“ и остановились. Вы думаете, остановились потому, что это хорошо, художественно. Да нет же! Вы остановились просто потому, что сразу не поняли, как это так: море – и вдруг смеется?.. Море не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает… Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит… птички поют… Никто не рыдает и не смеется. А ведь это и есть самое главное – простота…

Длинными пальцами он трогал близлежащие предметы: пепельницу, блюдечко, молочник и сейчас же с какой-то брезгливостью отпихивал их от себя.

– Вот вы сослались на „Фому Гордеева“, – продолжал он, сжимая около глаз гусиные лапки морщин. –