Антон Чехов - Полина Ребенина

постановке чужих пьес, вечно устраивал каких-нибудь больных учительниц или земских служащих. Рекомендовал учителей в гимназии, хлопотал перед архиереем о месте для священника и, уже тяжко больной, искал через друзей протекции для московского дьякона, чтобы перевести его сына-студента из Юрьева в Москву.

Особенно много он помогал больным туберкулезом, которые съезжались в Ялту со всей России. А. Я. Бесчинский, редактор ялтинской газеты «Крымский курьер», пишет: «Мне лично точно известно, каким путем Чехов подчас помогал больным „дешево устроиться“ в Ялте. Он через меня оплачивал их квартиру или целиком вносил за них плату в приют хроников благотворительного общества, куда мне, по его поручению, случалось помещать больных». Иногда Чехов устраивал больных у себя.

Чехов загорелся идеей организовать для самых тяжелых туберкулезных больных, которых уже не принимали в обычные санатории, специальный пансион. Что-то вроде современного хосписа для чахоточных больных. Надо было привлечь общественность, и он написал воззвание: «С расширением деятельности Попечительства, все более и более выяснялась самая острая и тяжкая, наиболее трудно удовлетворимая нужда приезжих больных – устройство тяжелых больных, лихорадящих, слабых, лежачих больных. Их не принимают в официальные санатории, их боятся другие больные, и потому избегают пускать их к себе содержатели гостиниц, пансионов и меблированных комнат».

С этой целью поначалу был организован небольшой пансион «Яузлар». Но это никак не удовлетворяло огромной потребности. Был необходим обширный дом, специально оборудованный и приспособленный для санатория. Для этого нужны деньги, а денег нет… И Чехов повторно обращается к российской общественности: «Не нам, маленькой кучке ялтинских людей, удовлетворить огромную нужду едущих к нам со всех концов России больных людей… А между тем строить нужно, необходимо. Тяжело больные все едут к нам, едут со всех концов России, из Архангельска, из глухих мест Сибири, они затрачивают последние крохи, им собирают на дорогу товарищи, друзья, субсидируют учебные заведения и учреждения, где они учатся или служат, они приезжают в Ялту, как в последнюю инстанцию, где решается для них вопрос о жизни и смерти, – приезжают жалкие, одинокие, измученные…»

Горячий призыв Чехова «На помощь умирающим!» облетел всю Россию. Один из журналистов по этому поводу писал: «Кажется, ни одно воззвание не имело такого успеха, как воззвание Чехова. Пожертвования посыпались со всех сторон» (Одесские новости, 1904, № 6355). Когда было собрано около 40 тысяч рублей, Чехов добавил свои 5000 и купил дом на окраине Ялты, который при его жизни начали перестраивать под санаторий. Из окон чеховского дома и сейчас виден гортанно-туберкулезный санаторий имени Чехова.

По утрам Антон Павлович обыкновенно сиживал в саду, и при нем всегдашние адъютанты – две собаки-дворняжки, которые откуда-то появились и прижились около него, и два журавля с подрезанными крыльями, которые всегда были около людей, но в руки не давались. Журавли эти были очень привязаны к дворнику Арсению, очень тосковали, когда он отлучался. О возвращении Арсения из города весь дом узнавал по крику этих серых птиц и странным движениям, которыми они выражали свою радость, что-то вроде танца.

Работа в саду оставалась его радостью и ежедневным времяпрепровождением. Он записал в своей книжке: «Мусульманин для спасения души копает колодезь. Хорошо, если бы каждый из нас оставлял после себя школу, колодезь или что-нибудь вроде, чтобы жизнь не проходила и не уходила в вечность бесследно».

Пансионат «Яузлар». Начало XX века.

Когда друзья шутили по поводу его любви к садоводству, что он тоже свой крыжовник любит, намекая на одноименный рассказ. Чехов в ответ смеялся и говорил: «Здесь же крыжовника нет, а миндаль, грецкий орех». Этот чудный сад, насаженный им, разросся по-настоящему только после смерти Чехова. Но это целиком дело его рук.

В большой комнате располагался кабинет хозяина. Там турецкий диван, много фотографий на стенах. Темные обои, на столике разные мелочи, безделушки. Большой камин, над ним пейзаж Левитана – стога на лугу, подымающаяся луна. Письменный стол с чернильницей, свечами в подсвечниках. Сюда к Чехову приезжал молодой писатель Зайцев, чтобы показать свою рукопись. И позднее он так описал хозяина: «Все тот же Антон Павлович Чехов в пенсне, на диване, молчаливый и прохладный, но в конце концов ободряющий». По его отзыву, дом был спокойный, без роскоши и размаху, но удобный, изящный и, как Чеховым полагается, скромно-благообразный.

Никто из многочисленных посетителей никогда не видел у Чехова кабинет неубранным или разбросанную одежду в спальне, и сам он был всегда просто, но аккуратно одет, ни утром, ни поздно вечером невозможно было его застать по-домашнему, без воротничка, галстука. В этом сыне мелкого торговца, выросшем в нужде, было много природного аристократизма не только душевного, но и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом. Впрочем, таким же был и его отец Павел Егорович.

В Ялте, как и в Москве, как и в Мелехове, посетители у Чехова были постоянно. Он их сам зазывал и общение любил. Кто к нему только не ходил и по каким только делам! Приходили посоветоваться, как устроиться получше, как устроить своих больных, приходили по выдуманным предлогам, так как в программу пребывания на южном берегу кроме посещений Учан-Су, Ай-Петри, массандровских подвалов и прочих достопримечательностей входил и визит к популярному писателю.

Иногда они мешали работать, мешали думать, мешали быть одному. Но и без них он обходиться не мог и потому со всеми был приветлив, любезен и корректен.

58. Круг общения

«Мне кажется, что я живу в Ялте уже миллион лет», – тоскливо писал Чехов в январе 1900 года. Он так и не смог полюбить Ялту и окрестил ее «теплой Сибирью». Помимо жалобы на то, что жить в Ялте приходится как в безвоздушном пространстве, Чехов жаловался и на многое другое:

«Дивное море, а Ялта в это море вываливает нечистоты. Чудесные горы, а Ялта не умеет провести дорог по этим горам. И те дороги, которые проведены, отравляют окрестности пылью. Настроили дворцов и вилл, но это – фасад. А за фасадом – каменные карманы с насквозь прогнившими стенами. На набережной – магазины, которым и в Париж не стыдно показаться, а в двух шагах кофейни, на ночь обращающиеся в ночлежные приюты для беспаспортных. И это – символ всей жизни Ялты. Это – кофейня, она же – ночлежка. Настоящего, прочного, органически связанного с городом населения еще нету…»

При Чехове как-то ночью сгорел маленький, но сносный городской театр, в котором тогда подвизалась опереточная труппа южного антрепренера Новикова. Город получил страховую премию. И началась