Антон Чехов - Полина Ребенина

поле, и в сарае я думал о ней. Я старался понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека… имеет от него детей, понять тайну этого неинтересного человека… и я все старался понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни произошла такая ужасная ошибка.

А приезжая в город, я всякий раз по ее глазам видел, что она ждала меня; и она сама признавалась мне, что еще с утра у нее было какое-то особенное чувство, она угадывала, что я приеду».

И Авилова пишет ответ любимому писателю: «Я схватила листок бумаги и написала Антону Павловичу письмо. Что писала – я не обдумывала. Но чтобы не раздумать, я сейчас же пошла и бросила письмо в почтовый ящик. Уже на обратном пути я пожалела о том, что сделала. Неласково было мое письмо. А через несколько дней я получила ответ.

„30 августа, Мелихово.

Я поеду в Крым, потом на Кавказ и, когда там станет холодно, поеду куда-нибудь за границу. Значит, в Петербург не попаду. Уезжать мне ужасно не хочется. При одной мысли, что я должен уехать, у меня опускаются руки и нет охоты работать. Мне кажется, что если бы эту зиму я провел в Москве или в Петербурге и жил бы в хорошей теплой квартире, то совсем бы выздоровел… Это скитальческое существование да еще в зимнее время – зима за границей отвратительна, совсем выбило меня из колеи. Вы несправедливо судите о пчеле. Она сначала видит яркие, красивые цветы, а потом уже берет мед. Что же касается всего прочего – равнодушия, скуки, того, что талантливые люди живут и любят только в мире своих образов и фантазии, могу сказать одно: чужая душа потемки.

Погода скверная. Холодно. Сыро.

Крепко жму вам руку. Будьте здоровы и счастливы.

Ваш Чехов“».

Да, одиночество его было велико. Он знал все о своей болезни, по-видимому, тоже любил Авилову, но, любя, оберегал ее, не хотел разрушать семью, зная, какая она мать.

Из Ниццы Чехов писал сестре Марии: «16 января 1898 г. Ницца. Мне стукнуло уже 38 лет; это немножко много, хотя, впрочем, у меня такое чувство, как будто я прожил уже 89 лет».

* * *

Авилова сообщила Чехову, что 1 мая 1899 года она будет проездом в Москве. Чехов тоже приехал в Москву в середине апреля и написал ей:

«1 мая я буду еще в Москве. Не приедете ли вы ко мне с вокзала пить кофе? Если будете с детьми, то заберите и детей. Кофе с булками, со сливками; дам и ветчины».

Но ей приехать к Чеховым было неудобно. От поезда до поезда было часа два или немного больше, и надо было накормить всех завтраком, выхлопотать отдельное купе. Ехать на каких-нибудь четверть часа не стоило. Так она и написала Антону Павловичу. Однако едва они кончили завтракать на вокзале, как увидали Антона Павловича, который шел, оглядываясь по сторонам, очевидно, отыскивал их. В руках у него был пакет.

– Смотрите, какие карамельки, – сказал он, поздоровавшись. – Писательские. Как вы думаете, удостоимся ли мы когда-нибудь такой чести?

На обертке каждой карамельки были портреты Тургенева, Толстого, Достоевского…

– Чехова еще нет, – сказала она, – странно. Успокойтесь, скоро будет.

Антон Павлович подозвал к себе детей и взял Ниночку на колени.

– А отчего она у вас похожа на классную даму? – спросил он.

– Почему – классная дама?

Но он так ласково перебирал локоны белокурых волос и заглядывал в большие серые глаза, что ее материнское самолюбие успокоилось. Ниночка припала головкой к его плечу и улыбалась.

– Меня дети любят, – ответил он.

Пришел носильщик и объявил, что можно занимать места, взял багаж и пошел, следом за ним побежали дети и француженка.

Антон Павлович взял ручной саквояж и две коробки конфет, которые Авиловой привезли провожающие в Петербурге.

«Мы тоже собрались идти, – пишет Лидия Алексеевна, – когда я заметила, что пальто расстегнуто. Так как руки его были заняты, то я остановила его и стала застегивать пальто.

– Вот как простужаются, – сказала я.

– И вот так всегда, всегда напоминают, что я больной, что я уже никуда не гожусь. Неужели никогда нельзя этого забыть? Ни при каких обстоятельствах?

– А я вот здорова да насилу отговорила вас посылать за теплой одеждой Марии Павловны. Вам можно заботиться о том, чтобы я не простудилась, а мне нельзя?

– Так почему же мы ссоримся, матушка? – спросил Антон Павлович и улыбнулся.

– Вы сегодня не в духе, – заметила я и, смеясь, прибавила: – Хотя в новых калошах.

– Совсем не новые, – опять сердито возразил Антон Павлович.

Мы шли по платформе.

– Вы знаете, теперь уже десять лет, как мы знакомы, – сказал Чехов. – Да. Десять лет. Мы были молоды тогда.

– А разве мы теперь стары?

– Вы – нет. Я же хуже старика. Старики живут, где хотят и как хотят. Живут в свое удовольствие. Я связан болезнью во всем…

– Но ведь вам лучше.

– Вы сами знаете, чего стоит это улучшение. А, знаете, – неожиданно, оживляясь, прибавил он, – мне все-таки часто думается, что я могу поправиться и выздороветь совсем. Это возможно. Это возможно? Неужели же кончена жизнь?

Из окна купе смеялись и кивали три детских личика.

– Пойдем в вагон, – предложил Антон Павлович. – Мало того что у вас скверный характер, вы легкомысленны и неосторожны. Ваш костюм меня возмущает. Как вы поедете ночью на лошадях. Сколько верст?

Ребята обрадовались нам, как будто мы давно не видались…

– А сегодня вечером пойдет „Чайка“, – сказал он. – Без публики, только для меня. Ах, какие артисты. Какие артисты. А я сердит на вас, что вы не захотели остаться… и посмотреть „Чайку“.

Послышался звонок, и Антон Павлович встал.

Мне вдруг вспомнилось прощание Алехина с Луганович в вагоне перед самым отходом поезда: „Я обнял ее, она прижалась к моей груди“… Я почувствовала, как вдруг заколотилось сердце и будто что-то ударило в голову.

Я не видела, как Антон Павлович простился с детьми, но со мной он не простился вовсе и вышел в коридор. Я вышла за ним. Он вдруг обернулся, взглянул на меня строго, холодно, почти сердито.

– Даже если заболеете, не приеду, – сказал он. – Я хороший врач, но я потребовал бы очень дорого… Вам не по средствам. Значит, не увидимся.

Он быстро пожал мою руку и вышел.

– Мама, мама, – кричали дети, – иди скорей, скорей…

Поезд уже стал медленно двигаться. Я видела, как мимо окна проплыла фигура Антона