Антон Чехов - Полина Ребенина

был у проф. Остроумова. Он нашел у меня несколько недугов, между прочим эмфизему, и запретил мне жить зимою в Ялте. Надо, говорит, жить зиму под Москвой, на даче», «Сегодня был у проф. Остроумова, он долго выслушивал меня, выстукивал, ощупывал, и, в конце концов, оказалось, что правое легкое у меня весьма неважное, что у меня расширение легких (эмфизема) и катар кишок и проч. и проч. Он прописал мне пять рецептов, а главное, запретил жить зимою в Ялте, находя, что ялтинская зима вообще скверна, и приказал мне проводить зиму где-нибудь поблизости Москвы, на даче. Вот тут и разберись!..», «Если Остроумов прав, то зачем я жил четыре зимы в Ялте?».

Очевидно, объяснялась эта рекомендация видного терапевта тем, что и после четырех проведенных в Ялте зим он не увидел в состоянии Чехова никакого улучшения, напротив, явное ухудшение. По-видимому, доктор счел, что крепкая морозная московская зима будет лучше для здоровья его чахоточного пациента, чем ветреная ялтинская. Антон Павлович был озадачен, а с другой стороны – несказанно рад. Ведь он не любил Ялту, называл ее «теплой Сибирью», скучал по среднерусской природе и все время стремился в Москву. Лишь там была любимая им кипучая жизнь – друзья, издатели, театр.

Мнения были разные, ялтинские врачи настаивали на традиционном методе лечения туберкулеза – в теплом климате. Но Чехов в силу своего характера предпочитал не замечать своей болезни, игнорировать ее. Он упорно заявлял, что лечиться, заботиться о здоровье внушает ему отвращение. И ничто не должно было напоминать о болезни, и никто не должен был ее замечать. Поэтому в Ялте он выработал особую манеру говорить, не повышая голоса, медленно, монотонно, останавливаясь при чувстве раздражения гортани, чтобы удержать кашель, а если уже приходилось кашлять, то мокрота отплевывалась в маленький, заранее приготовленный бумажный фунтик, тут же где-нибудь лежавший за книгами на столе и отправляемый потом в камин. Он не любил говорить о своей болезни не только с посторонними, но и от своих домашних скрывал свою немощь, никогда не жаловался. На вопрос «как себя чувствуешь?» отвечал: «Сейчас хорошо, почти здоров, только вот кашель», или «голова болит», или что-нибудь в этом роде.

В Ялте наблюдался Чехов у врачей Елпатьевского и Альтшуллера. Они оба придерживались традиционных взглядов о пользе Ялты для его выздоровления. Хотя процесс уже находился в той стадии, когда на выздоровление не могло быть никакой надежды, а можно было только стремиться к замедлению темпа болезни или к временному улучшению состояния больного. Чехов писал: «Вчера Альтшуллер долго говорил со мной о моей болезни и весьма неодобрительно отзывался об Остроумове, который позволил мне жить зимой в Москве. Он умолял меня в Москву не ездить, в Москве не жить».

Но уговорить Чехова не ездить в Москву было невозможно. Елпатьевский вспоминал: «Я видал саратовских патриотов, полтавских, сибирских, но такого влюбленного в свое место, как был влюблен Антон Павлович в Москву, я редко встречал. Вот один из многих наших разговоров. Антон Павлович собирается в Москву; я боюсь за него, всеми силами отговариваю его и представляю свои аргументы.

– Ведь теперь март месяц, Антон Павлович, – самое отвратительное время в Москве. Все хляби московские разверзнуты.

Я напоминаю ему, что такое московские хляби, и убеждаю, что и самое слово „хляби“ выдумано в Москве и специально для Москвы. Он сердится и начинает ругать Ялту и говорит, что ялтинские хляби хуже московских. И видно, что ему не терпится, что ему страстно хочется уехать в Москву.

Я начинаю говорить про московскую вонь, про весь нелепый уклад московской жизни, московские мостовые, кривули узеньких переулков, знаменитые тупики, эти удивительные Бабьи Городки, Зацепы, Плющихи, Самотеки, – и чем больше неприятностей говорю я по адресу Москвы, тем веселей и приятнее становится хмурое лицо Антона Павловича, тем чаще смеется он своим коротким чеховским смешком. И видно, что и Самотека, и Плющиха, и даже скверные московские мостовые, и даже мартовская грязь, и серые мглистые дни – что все это ему очень мило и наполняет его душу самыми приятными ощущениями…

Раз, когда я отговаривал его ехать в Москву в октябре, он стал уверять совершенно серьезно, без иронии в голосе, что именно московский воздух в особенности хорош и живителен для его туберкулезных легких, и, притягивая науку в доказательство, говорил, что нам, врачам, не следует быть рутинерами и упираться в стену и что октябрьская московская непогодь может быть даже полезна для некоторых больных легких.

Нечего и говорить о Московской губернии и об окрестностях Москвы, нужно было видеть, с каким восторгом и торжеством над моим неверием и непониманием рассказывал он мне, возвратившись как-то из летней поездки в Московскую губернию, как часами ловил он там пескарей и окуней, как великолепно отхаркивал мокроту, какой развился у него аппетит и как прибыл он там в весе что-то около восьми фунтов за лето.

И все было мило для него в Москве – и люди, и улицы, и звон разных Никол Мокрых и Никол на Щепах, и классический московский извозчик, и вся московская бестолочь. Отдышится он от Москвы и от московского плеврита, проживет в Ялте два-три месяца – и снова разговоры все о Москве. И все три сестры, повторяющие на разные лады: „В Москву, в Москву“, – это все он же, один Антон Павлович, думавший вечно о Москве и постоянно стремившийся в Москву, где постоянно получал он плевриты и обострения процесса и которая, имею основание думать, укоротила ему жизнь».

А. П. Чехов после выписки из клиники. 1898 г.

По мнению врача Альтшуллера, неблагоприятным для болезни Чехова стало и то «счастье, которое выпало на его долю к концу жизни и оказавшееся непосильным для него: Художественный театр и женитьба… И зная Чехова, нетрудно было вперед сказать, чем это кончится. Начинаются постоянные переезды из Ялты в Москву и обратно. Возвращаясь почти после каждой поездки в Москву, он расплачивается за нее либо плевритом, либо кровохарканьем, либо длительной лихорадкой. И сознательно обманывал себя, принимая следствие за причину, указывает, что вот в Москве было недурно, а как в Ялту вернулся, так опять расхворался».

Близкий друг и однокурсник Чехова Григорий Иванович Россолимо (1860–1928) – известный врач, российский и советский невропатолог, психоневролог и дефектолог – оставил воспоминания о Чехове и, в частности, о его болезни: «Несколько слов и об отношении Антона Павловича к своей болезни, которое было удивительно характерным. Как известно, он более десяти лет страдал туберкулезом легких, позднее