Антон Чехов - Полина Ребенина

И в эти же дни, когда происходил суд над Золя, Чехов пишет Суворину большое письмо, в котором он утверждает, что политика – это не дело писателей. Он считает, что «большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее»:

«Вы пишете, что Вам досадно на Золя, а здесь у всех такое чувство, как будто народился новый, лучший Золя. В этом своем процессе он, как в скипидаре, очистился от наносных сальных пятен и теперь засиял перед французами в своем настоящем блеске. Это чистота и нравственная высота, каких не подозревали. Вы проследите весь скандал с самого начала. Разжалование Дрейфуса, справедливо оно или нет, произвело на всех (в том числе, помню, и на Вас) тяжелое, унылое впечатление.

А. П. Чехов возле отеля в Ницце. 1898 г.

Замечено было, что во время экзекуции Дрейфус вел себя как порядочный, хорошо дисциплинированный офицер, присутствовавшие же на экзекуции, например, журналисты, кричали ему: „Замолчи, Иуда!“, т. е. вели себя дурно, непорядочно. Все вернулись с экзекуции неудовлетворенные, со смущенной совестью. Особенно был неудовлетворен защитник Дрейфуса, Demange, честный человек, который еще во время разбирательства дела чувствовал, что за кулисами творится что-то неладное, и затем эксперты, которые, чтобы убедить себя, что они не ошиблись, говорили только о Дрейфусе, о том, что он виноват, и все бродили по Парижу, бродили…

Волей-неволей пришлось заговорить о бюро справок при военном министерстве, этой военной консистории, занимавшейся ловлей шпионов и чтением чужих писем… Как нарочно, обнаружился целый ряд грубых судебных ошибок. Убедились мало-помалу, что в самом деле Дрейфус был осужден на основании секретного документа, который не был показан ни подсудимому, ни его защитнику, – и люди порядка увидели в этом коренное нарушение права; будь письмо написано не только Вильгельмом, но хотя бы самим солнцем, его следовало показать Demange'y. Стали всячески угадывать содержание этого письма. Пошли небылицы. Дрейфус – офицер, насторожились военные; Дрейфус – еврей, насторожились евреи… Заговорили о милитаризме, о жидах. Такие глубоко неуважаемые люди, как Дрюмон, высоко подняли голову; заварилась мало-помалу каша на почве антисемитизма, на почве, от которой пахнет бойней.

Когда в нас что-нибудь неладно, то мы ищем причин вне нас и скоро находим: „Это француз гадит, это жиды, это Вильгельм…“ Капитал, жупел, масоны, синдикат, иезуиты – это призраки, но зато как они облегчают наше беспокойство! Они, конечно, дурной знак. Раз французы заговорили о жидах, о синдикате, то это значит, что они чувствуют себя неладно, что в них завелся червь, что они нуждаются в этих призраках, чтобы успокоить свою взбаламученную совесть…

И газ все накоплялся, стало чувствоваться сильное напряжение, удручающая духота. Драка в палате – явление чисто нервное, истерическое именно вследствие этого напряжения. И письмо Золя, и его процесс – явления того же порядка. Что вы хотите? Первыми должны были поднять тревогу лучшие люди, идущие впереди нации, – так и случилось. Первым заговорил Шерер-Кестнер, про которого французы, близко его знающие (по словам Ковалевского), говорят, что это „лезвие кинжала“ – так он безупречен и ясен. Вторым был Золя. И вот теперь его судят.

Да, Золя не Вольтер, и все мы не Вольтеры, но бывают в жизни такие стечения обстоятельств, когда упрек в том, что мы не Вольтеры, уместен менее всего. Вспомните Короленко, который защищал мултановских язычников и спас их от каторги. Доктор Гааз тоже не Вольтер, и все-таки его чудесная жизнь протекла и кончилась совершенно благополучно…

Пусть Дрейфус виноват, – и Золя все-таки прав, так как дело писателей не обвинять, не преследовать, а вступаться даже за виноватых, раз они уже осуждены и несут наказание. Скажут: а политика? интересы государства? Но большие писатели и художники должны заниматься политикой лишь настолько, поскольку нужно обороняться от нее. Обвинителей, прокуроров, жандармов и без них много, и во всяком случае роль Павла им больше к лицу, чем Савла. И какой бы ни был приговор, Золя все-таки будет испытывать живую радость после суда, старость его будет хорошая старость, и умрет он с покойной или по крайней мере облегченной совестью…» (А. Суворину, 6 февраля 1898 года).

С. Я. Елпатьевский в 1904 году вспоминал, что Чехов «стал рассказывать мне о „Новом времени“, с которым был связан и о котором раньше нередко упоминал. О самом старике Суворине он редко говорил и, когда говорил, косвенно защищал его. Помню, он мне рассказывал, что возмутительная статья в „Новом времени“ по поводу 1 марта, требовавшая чуть ли не четвертования „злодеев“, была помещена в газете без ведома Суворина, написана Иловайским, но относительно „Нового времени“ он не жалел красок. Рассказывал, какие там дурные люди ведут дело, как там фабрикуется заведомая ложь, как подкупаются сотрудники, как во время дрейфусовского дела переделывались и подделывались телеграммы…»

Но важно отметить, на основании воспоминаний Елпатьевского, что Чехов никогда от Суворина не отшатывался и всегда стоял на его стороне. Впрочем, также и Суворин действовал в отношении Чехова.

52. Смерть отца

5 мая 1898 года, после долгого восьмимесячного пребывания за границей, Чехов возвращается в Мелихово. Лучше всего он чувствовал себя здесь, в своем доме, на лоне среднерусской природы. Спокойная, налаженная жизнь продолжалась. Мария Павловна хозяйничала, управляла имением. Евгения Яковлевна закармливала гостей, обольщала их лаской. Павел Егорыч вел дневник. «Рябая корова отелилась», «Сегодня обедали, все было вкусно. Разговоров было много. Росбив понравился Антоше», «Антоша приехал из Франции. Привез подарков много». Антон Павлович, как всегда, в Мелехове много пишет. В печати появляются рассказы «Ионыч», «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви», «Случай из практики».

Опять стали приезжать многочисленные гости, но Антон уже не шутил, как прежде, был задумчив и, вероятно, из-за своей болезни стал мало разговаривать. Как и прежде, он ухаживал за садом, особенно за своими любимыми розами. В это время сестра затеяла постройку мелиховской школы, Антон очень этим заинтересовался и пожертвовал тысячу рублей на строительство.

А. П. Чехов за чтением пьесы «Чайка» с артистами МХТ. 1898 г.

В Мелихове Чехов прожил до сентября. К нему обратились актеры вновь образованного Московского художественно-общедоступного театра (МХТ), основанного К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко, с просьбой о постановке «Чайки». Чехов поехал в Москву, где познакомился с актерами молодого театра. Зашел на репетицию и был впечатлен игрой актрисы Ольги Книппер, которая исполняла роль царицы Ирины в пьесе «Царь Фёдор Иоаннович». В письме к Александру Суворину он написал: «Голос, благородство, задушевность… Если бы я