Антон Чехов - Полина Ребенина

он рискнул жизнью? Дело в том, сударыня, что он опасен, что всякое волнение для него губительно. Я снимаю с себя ответственность. Да.

Я растерялась:

– Что же мне делать? Уйти?

– Невозможно теперь. Он вас ждет. Волнуется. Что тут поделаешь. Идемте.

Мы стали подниматься по лестнице.

– Что бы он ни говорил – ни слова! Вредно. Помните: от разговора, от волнения опять пойдет кровь. Даю вам три минуты, не больше. Сюда… Ну… ну… – мягче прибавил он, – ничего… Сами будьте спокойнее. Через три минуты приду.

Он лежал один. Лежал на спине, повернув голову к двери.

– Как вы добры… – тихо сказал он.

– О, нельзя говорить! – испуганно прервала я. – Вы страдаете? Болит у вас что-нибудь?

Он улыбнулся и показал мне на стул около самой кровати.

– Три минуты, – сказала я и взяла со стола его часы.

Он отнял их и удержал мою руку.

– Скажите: вы пришли бы?

– К вам? Но я была, дорогой мой.

– Были?!

– Да не разговаривайте! нельзя…

– Я слаб, – прошептал он.

– О чем вам рассказать, чтобы вы молчали?

– Сегодня едете?

– Нет, завтра.

– Так завтра непременно приходите опять. Я буду ждать. Придете?

– Конечно.

Вошел доктор и с любезной улыбкой обратился к Чехову:

– Пора, Антон Павлович. Не утомитесь.

– Минутку… Лидия Алексеевна! У меня просьба…

Доктор предупреждающе поднял палец и потом подал ему листик бумаги и карандаш. Антон Павлович написал:

„Возьмите мою корректуру у Гольцева в „Русской мысли“ сами. И принесите мне почитать что-нибудь ваше и еще что-нибудь“.

Когда я прочла, он взял у меня записку и приписал:

„Я вас очень лю… благодарю“. „Лю“ он зачеркнул и улыбнулся.

Я простилась и пошла к двери.

Вдруг Антон Павлович окликнул меня.

– Лидия Алексеевна! Вы похожи на гастролершу! – громко сказал он.

– Это платье – Чайка, – смеясь, сказала я.

Доктор возмутился:

– Антон Павлович! Вы сами врач… Завтра, если вам будет хуже, никого не пущу. Никого!

Мы с Алешей шли обратно, и я все время утирала слезы, которые катились по лицу.

Дома меня ждали две телеграммы. Одна: „Надеюсь встретить 27. Очень соскучились“. Другая: „Выезжай немедленно. Ждем. Целуем“.

На другое утро третья: „Телеграфируй выезде. Жду“.

Я отправилась в редакцию „Русской мысли“ к Гольцеву за корректурой.

Узнав, что я была в клинике, он стал меня расспрашивать о состоянии здоровья Чехова и подозвал еще двух или трех лиц.

– Вот… свежие новости об Антоне Павловиче.

– Плохо, что весна, – сказал кто-то. – Вчера река прошла. Это самое опасное время для таких больных.

– Я слышал, что он очень плох, очень опасен… – сказал еще кто-то.

– Значит, к нему допускают посетителей?

– Нет, нет, – сказал Гольцев. – Лидия Алексеевна передаст ему наши поклоны и пожелания. И скажите ему, что с корректурой спеха нет. Пусть не утомляется.

Я ушла из редакции очень расстроенная. Антон Павлович произвел на меня впечатление умирающего, а тут еще говорили, что он очень, очень плох, упоминали про реку… „Самое опасное время“… Чувствовалось, что считали его погибшим. Идти в клинику было рано (раньше двух меня не пустили бы), и я пошла на реку.

На мосту я подошла к перилам и стала глядеть вниз. Лед уже шел мелкий, то покрывая собой всю реку, то оставляя ее почти свободной. День был солнечный, какой-то особенно голубой и сияющий, но в нем мне чудилась угроза, как и в мчавшейся из-под моста буйной нетерпеливой реке. Набегали льдины, кружились и уносились вдаль. Мне казалось, что река мчится все скорее и скорее, скорее, и от этого слегка кружилась голова.

Москва. Здание бывшей клиники А. А. Остроумова на Девичьем поле. Фото начала 1980-х гг.

Вот… Подточило, изломало и уносит. И жизнь мчится, как река, и тоже подтачивает, ломает, сбивает и уносит. „Самое опасное время“… „Плох Антон Павлович! Очень плох!“…

Я пошла покупать цветы. Антон Павлович написал: „И еще что-нибудь“. Так вот пусть цветы будут „что-нибудь“.

В клинику я пришла как раз вовремя. Меня встретила сестра.

– Нет, Антону Павловичу не лучше, – ответила она на мой вопрос. – Ночью он почти не спал. Кровохарканье, пожалуй, даже усилилось…

– Так меня не пустят к нему?

– Я спрашивала доктора, он велел пустить.

Сестра, очевидно, была недовольна и бросала на меня неодобрительные взгляды.

Я сорвала с своего букета обертку из тонкой бумаги.

– Ах! – воскликнула сестра. – Но ведь этого нельзя! Неужели вы не понимаете, что душистые цветы в палате такого больного…

Я испугалась.

– Если нельзя, так оставьте… оставьте себе.

Она улыбнулась:

– Все-таки, раз вы принесли, покажите ему.

В палате я сразу увидела те же ласковые, зовущие глаза.

Он взял букет в обе руки и спрятал в нем лицо.

– Все мои любимые, – прошептал он. – Как хороши розы и ландыши…

Сестра сказала:

– Но этого, Антон Павлович, никак нельзя: доктор не позволит.

– Я сам доктор, – сказал Чехов. – Можно! Поставьте, пожалуйста, в воду.

Сестра опять кинула на меня враждебный взгляд и ушла.

– Вы опоздали, – сказал Антон Павлович и слабо пожал мою руку.

– Нисколько. Раньше двух мне не приказано. Сейчас два часа.

– Сейчас семь минут третьего, матушка. Семь минут! Я ждал, ждал.

– Нельзя вам говорить! – прервала я его.

– Когда вы едете?

– Сегодня.

– Нет! Останьтесь еще на день. Придите-ко мне завтра, прошу вас. Я прошу!

Я достала и дала ему все три телеграммы. Он долго их читал и перечитывал.

– По-моему, на один день – можно.

– Меня смущает это „выезжай немедленно“. Не заболели ли дети?

– А я уверен, что все здоровы. Останьтесь один день для меня. Для меня, – повторил он.

Я тихо сказала:

– Антон Павлович! не могу.

…Мысли беспорядочно неслись в моей голове.

– Значит, нельзя, – сказал Антон Павлович. И я убедилась, что он опять все знает и все понимает. И Мишину ревность, и мой страх».

Ночью она в вагоне не спала. Не могла сладить со своими чувствами. 29-го она получила письмо от Антона Павловича: «Ваши цветы не вянут, а становятся все лучше. Коллеги разрешили мне держать их на столе. Вообще, вы добры, очень добры, и я не знаю, как мне благодарить вас. Отсюда меня выпустят не раньше Пасхи; значит, в Петербург попаду не скоро. Мне легче, крови меньше».

49. До и после

О том, что случилось с Антоном Павловичем во время обеда в «Эрмитаже» и происходило потом все последующие дни, родные узнали не сразу. Но даже для Чеховых после выхода суворинского «Дневника» в свет явилось полной неожиданностью то, что после случившегося припадка Антон Павлович целых двое