Антон Чехов - Полина Ребенина

Суворин. Ожидала и Лидия Авилова, с которой у них было назначено свидание. Однако едва только Чехов с Сувориным сели в «Эрмитаже» за обед, как у Антона Павловича хлынула из легких кровь. Несмотря на принятые обычные меры, истечение крови не прекращалось.

Вот как описывает издатель Суворин это несчастье в своем «Дневнике»:

«Третьего дня у Чехова пошла кровь горлом, когда мы сели за обед в „Эрмитаже“. Он спросил себе льду, и мы, не начиная обеда, уехали. Сегодня он ушел к себе в „Б. Моск.“. Два дня лежал у меня (в номере у Суворина в гостинице „Славянский базар“, куда Суворин отвез его из „Эрмитажа“). Он испугался этого припадка и говорил мне, что это очень тяжелое состояние. „Для успокоения больных (говорил Чехов) мы говорим во время кашля, что он – желудочный, а во время кровотечения – что оно геморроидальное. Но желудочного кашля не бывает, а кровотечение непременно из легких. У меня из правого легкого кровь идет, как у брата и другой моей родственницы, которая тоже умерла от чахотки“…»

«Вчера я (Суворин) встал в 5 часов утра, не уснул ни минуты, написал записку Чехову и сам отнес ее в „Б. Моск.“, потом гулял в Кремле, по набережной к Спасу и обратно в „Слав. базар“. В 7 часов пришел (обратно к себе) в отель. Лег и уснул немного. В 11-м часу пришел (от Чехова) доктор Оболонский и сказал, что у Чехова в 6 часов утра пошла опять кровь горлом и он отвез его в клинику Остроумова на Девичьем поле. Надо знать, что 24 (марта) утром, когда я еще спал (и когда Чехов двое суток после описанного обеда в „Эрмитаже“ провел в номере у Суворина), Чехов оделся, разбудил меня и сказал, что он уходит к себе в отель.

Как я ни уговаривал его остаться (у меня), он ссылался на то, что (у него в гостинице на его имя) получено много писем, что со многими ему надо видеться и т. д… Целый день он говорил, устал, и припадок к утру повторился. Я дважды был вчера у Чехова в клинике.

Как там ни чисто, а все-таки это больница и там больные. Обедали в коридоре, в особой комнате. Чехов лежал в № 16, на десять номеров выше, чем его „Палата № 6“, как заметил Оболонский. Больной смеется и шутит по своему обыкновению, отхаркивал кровь в большой стакан. Но когда я сказал, что смотрел, как шел лед по Москве-реке, он изменился в лице и сказал: „Разве река тронулась?“ Я пожалел, что упомянул об этом. Ему, вероятно, пришло в голову, не имеют ли связь эта вскрывшаяся река и его кровохаркание. Несколько дней тому назад он говорил мне: „Когда мужика лечишь от чахотки, он говорит: „Не поможет. С вешней водой уйду““» («Дневник», с. 151).

* * *

Весной 1897 года Чехов спешил в Москву не только ради встречи с Сувориным, но и чтобы встретиться с Лидией Алексеевной Авиловой.18 марта 1897 года он ей написал: «Сердитая Лидия Алексеевна, мне очень хочется повидаться с Вами, очень – несмотря на то, что вы сердитесь и желаете мне всего хорошего „во всяком случае“. Я приеду в Москву до 26 марта, по всей вероятности в понедельник в 10 часов вечера, остановлюсь в Б. Московской гостинице, против Иверской».

Она послала ему свой московский адрес, и 23-го получила в Москве записку с посыльным: «Б. Московская гостиница № 5. Суббота. Я приехал в Москву раньше, чем предполагал, когда же мы увидимся? Погода туманная, промозглая, а я немного нездоров, буду стараться сидеть дома. Не найдете ли вы возможным побывать у меня, не дожидаясь моего визита к вам? Желаю вам всего хорошего. Ваш Чехов». Она сейчас же ответила, что вечером будет у него. И вот что рассказывает Авилова о последующих событиях:

«Как я и обещала в письме, в восемь часов я входила в „Московскую“. Швейцар принял у меня пальто, и я стала подниматься по лестнице. Вдруг он окликнул меня.

– А вы к кому?

– К Чехову.

– Так его дома нет. Вышел.

– Не может быть! Вероятно, он не велел принимать? Он нездоров. Он мне писал…

– Не могу знать. Только его нет. С утра уехал с Сувориным.

Я стояла на лестнице в полной растерянности. Прибежал какой-то лакей.

– Вот не верят, что Антон Павловича дома нет, – сказал ему швейцар.

– Он мне назначил. Я ему писала…

– Писем да записок с утра тут вон сколько накопилось, – сказал швейцар.

Тогда я быстро спустилась. На подзеркальнике грудкой лежала почта, и я, быстро перебирая ее, нашла свое письмо и зажала его в руке».

На другой день пришел Алеша, брат Авиловой, и сообщил, что Антон Павлович серьезно заболел и его отвезли в клинику. А 25-го утром она получила записочку: «Вот вам мое преступное Curriculum vitae: в ночь под субботу я стал плевать кровью. Утром поехал в Москву. В 6 часов поехал с Сувориным в Эрмитаж обедать и едва сел за стол, как у меня кровь пошла горлом форменным образом. Затем Суворин повез меня в Славянский базар; доктора; пролежал я более суток – и теперь дома, т. е. в Больш. Моск. гостинице. Ваш А. Чехов. Понедельник»…

Лидия Алексеевна вспоминает:

«Около трех часов дня во вторник мы с Алешей входили в приемную клиники. Нас встретила женщина в белом.

– Вот… моя сестра хотела бы видеть Чехова, – сказал Алеша.

На лице женщины в белом выразился ужас, и она подняла плечи и руки.

– Невозможно! Совершенно невозможно! Антон Павлович чрезвычайно слаб. Может быть допущена только Марья Павловна.

– А нельзя ли нам поговорить с доктором?

– С доктором? Но это бесполезно.

Пришел доктор и сразу заявил:

– Антона Павловича видеть нельзя. Допустить вас я не могу ни в коем случае.

Тогда заговорила я:

– В таком случае передайте ему, пожалуйста, что я сегодня получила его записку и… вот… приходила, но что меня не пустили.

– Сегодня получили записку? Но он заболел еще третьего дня.

Я достала письмо Чехова и протянула ему:

– Он писал вчера.

Доктор отстранил письмо и насупился.

– Подождите, – сказал он и быстро вышел.

– Видишь? Пустят… – сказал Алеша.

Когда доктор вернулся, он сперва пристально посмотрел на меня, покачал головой и развел руками.

– Что тут поделаешь? – сказал он. – Антон Павлович непременно хочет вас видеть. Постойте… Вы в Москве проездом?

– Да.

– И это, чтобы видеться с вами он, больной, поехал из деревни в такую погоду?

– Приехал Суворин… – начала я.

– Так, так! И чтобы встретиться с Сувориным,