Антон Чехов - Полина Ребенина

Короленко, предлагая Чехову вступить в союз, был уверен, что это пустая формальность. Но писатель и народник Короленко тут просчитался. Чехов все-таки был избран, но, судя по всему, могли и забаллотировать!

По мнению Бунина, «его заглушали долго. До „Мужиков“, далеко не лучшей его вещи, большая публика охотно читала его; но для нее он был только занятный рассказчик, автор „Винта“, „Жалобной книги“… Люди „идейные“ интересовались им, в общем, мало: признавали его талантливость, но серьезно на него не смотрели, – помню, как некоторые из них искренно хохотали надо мной, юнцом, когда я осмеливался сравнивать его с Гаршиным, Короленко, а были и такие, которые говорили, что и читать-то никогда не станут человека, начавшего писать под именем Чехонте: „Нельзя представить себе, говорили они, чтобы Толстой или Тургенев решились заменить свое имя такой пошлой кличкой“».

В это время изменил свой взгляд на Чехова известный литературный критик А. М. Скабичевский, постоянно упрекавший его в общественном равнодушии и в своей «Истории новейшей литературы» (1891), приводивший его в качестве примера писателя без «какого бы то ни было объединяющего начала». После выхода в свет «Рассказа неизвестного человека» он написал статью под названием «Есть ли у г. А. Чехова идеалы?». На заглавный вопрос критик ответил неожиданно положительно. Скабичевский заканчивал статью вопросом: «Я обращаюсь в заключение ко всем мало-мальски беспристрастным читателям и спрашиваю: неужели подобную сцену, которую можно смело поставить на одном ряду со всем, что только было лучшего в нашей литературе, мог создать писатель, не имеющий никаких идеалов?»

К точке зрения о переменах, происшедших в творчестве Чехова, присоединился и Н. К. Михайловский, но только значительно позже. В 1900 году в статье «Кое-что о г. Чехове» он писал: «Как „Палата № 6“, так и „Черный монах“ знаменуют собою момент некоторого перелома в г. Чехове как писателе, перелома в его отношениях к действительности».

Издание рассказов А. П. Чехова («Мужики», «Моя жизнь»). 1898 г.

А до «Мужиков» написал Чехов еще одну замечательную повесть «Моя жизнь». Главный герой повести Мисаил Полознев, дворянин и сын губернского архитектора, отказывается пользоваться плодами чужого труда и, разделяя толстовские идеи насчёт благотворности физической работы, устраивается обычным маляром в артель. В отличие от провинциальных интеллигентов, глава работников по прозвищу Редька не выносит лицемерия. Он любит рассуждать о том, что «тля ест траву, ржа – железо, а лжа – душу». «Опрощение» и «омужичивание» потомственного дворянина приводят к его разрыву с благородным обществом губернского города.

Никак не мог Чехов пройти мимо толстовства – этой заразительной идеи, которая владела умами русской интеллигенции того времени. Ведь даже один из лучших его друзей, Бунин, вращался в толстовских кругах, планировал опроститься. Публицист Д. Мирский, вообще не очень высоко ставивший Чехова, считал «Мою жизнь» его шедевром «по поэтической мощи и значительности». Ещё при жизни автора повесть была переведена на венгерский, датский, немецкий, сербохорватский, финский, чешский и шведский языки. Репин писал Чехову: «Какая простота, сила, неожиданность; этот серый обыденный тон, это прозаическое миросозерцание являются в таком новом увлекательном освещении. А какой язык! – Библия».

Однако в эти последние годы творчество Антона Павловича стало для него уже прямо тяжким трудом, хотя и жизненно необходимым. «Пишу и зачеркиваю, пишу и зачеркиваю» – так описывает он свою работу в 1897 году в одном из писем. В последний период он не писал, а, как сам шутя говорил, «рисовал». Одно время, уже в Крыму, Чехов поправлял написанный новый рассказ черными чернилами в первый раз, потом по поправленному шел какими-нибудь цветными чернилами – второй раз, другими цветными чернилами – третий раз, это он и называл «рисую». Затем уже рассказ переписывался набело опять черными чернилами, всегда на четвертушке писчей бумаги, мелким, угловатым почерком, всегда самим автором, и если не подвергался еще раз обработке, то в таком виде «без помарки» поступал в редакцию.

«Я пишу рассказ в „Сosmopolites“, – пишет он в 1897 году, – пишу туго, урывками. Обыкновенно я пишу медленно, с напряжением, здесь же, в номере, за чужим столом, в хорошую погоду, когда тянет наружу, пишется еще хуже».

Однако общественная оценка прозы Чехова в начале 1890-х годов установилась: талант его признан. Если в 1891–1892 годах появлялись рецензии целиком отрицательные – после «Палаты № 6» это стало уже почти невозможным. Даже очень скептически относящиеся к Чехову критики – М. Южный, Ю. Николаев, М. Протопопов – снабжают свои статьи оговорками, иногда весьма существенными. И критики, и читатели все решительнее выделяют Чехова из ряда его литературных сверстников; рядом с ним отваживаются ставить только Гаршина и Короленко.

А. И. Эртель 14 декабря 1892 года писал В. А. Гольцеву: «Глубоко радуешься, когда на плоскостях современного „промысла“, который лишь с натяжкою можно именовать „искусством“, возрастают такие будущие вершины, как Чехов и Короленко». В. А. Гольцев в свою очередь считал, что «среди современных беллетристов, которые привлекают особенно сочувственное внимание читателей и с именами которых связаны большие надежды нашей литературы, одно из наиболее выдающихся мест занимает Антон Павлович Чехов».

«Из молодых беллетристов, выступивших на литературное поприще в восьмидесятых годах, – писал М. Белинский (И. И. Ясинский), – Антон Чехов, бесспорно, самый даровитый, и его ожидает блестящая литературная будущность». Высоко оценил Чехова Лев Толстой. «Какая хорошая вещь „Палата № 6“», – писал он 24 декабря 1892 года И. И. Горбунову-Посадову. «Он очень даровит», – замечал он через три года сыну Л. Л. Толстому (4 сентября 1895 года).

Но в это время критики иначе не называли Чехова, как «хмурым» писателем, «певцом сумеречных настроений», «больным талантом», человеком, смотрящим на все безнадежно и равнодушно. После же смерти писателя все вдруг изменилось и стали писать о «чеховской нежности, грусти, теплоте», «чеховской любови к человеку»… Но и это не отражало сути его творчества и личности. И вероятно, было бы ему противно – и «нежность», и еще более «теплота», и «грусть».

Кончив повесть «Мужики», он поехал в Москву, как обычно. Там находился в это время Суворин, там жили Лавров и Гольцев, значит, «Большой Московский», «Эрмитажи», «Славянские базары»… Должна была приехать и Лидия Алексеевна Авилова, молодая писательница из Петербурга, с которой были у него в эти годы нежно-запутанные сердечные дела. Но, как известно, «человек предполагает, а Бог располагает». Чехов планировал одно, но неожиданное трагическое событие разрушило все его планы.

48. Легочное кровотечение

Через три месяца после провала «Чайки» у Чехова открылось легочное кровотечение. Ничего не предчувствуя и не подозревая, Чехов отправился из Мелихова в Москву, где его ожидал