Антон Чехов - Полина Ребенина

поразившим и его кишечник; известно также, что туберкулезные больные крайне оптимистически относятся к своей болезни, то игнорируя симптомы ее, то стараясь объяснить явление чем-либо иным, но не туберкулезом, и нередко даже накануне смерти считают себя совершенно здоровыми. Чехов, образованный врач, крайне чуткий человек, обладавший способностью глубокого анализа и самоанализа, хотя не отрицал существования болезни, но относился к ней крайне легкомысленно, чтобы не сказать больше, и различные проявления ее старался объяснить по-своему. Так, например, в письме от 30 ноября 1900 года, когда речь шла, по-видимому, об обострении легочного процесса, он мне пишет: „Здоровье мое сносно, было что-то вроде инфлюэнцы, а теперь ничего, остался только кашель, небольшой“.

Или еще 17 июня 1904 года, то есть за две недели до смерти, по приезде в Баденвейлер, он прислал мне открытку, в которой писал: „Я уже выздоровел, осталась только одышка и сильная, вероятно неизлечимая, лень. Очень похудел и отощал. Боли в руках и ногах прошли еще до Варшавы“.

Еще более разительно то место его письма, – написанного мне за три дня до смерти (28 июня 1904 года), – где он жалуется на свои страдания, заставляющие его мечтать о морском путешествии обратно в Россию Средиземным и Черным морем… „У меня все дни была повышена температура, а сегодня все благополучно, чувствую себя здоровым, особенно когда не хожу, т. е. не чувствую одышки. Одышка тяжелая, просто хоть караул кричи, даже минутами падаю духом. Потерял я всего 15 фунтов весу. Здесь жара невыносимая, просто хоть караул кричи, а летнего платья у меня нет, точно в Швецию приехал. Говорят, везде очень жарко, по крайней мере на юге…“

Тут и одышка, и ощущения, сопровождающие повышенную температуру, и слабость (почерк, стиль и пр.), а между тем оценка состояния неверная, раз он, расстававшийся с жизнью, в чем для окружающих не могло уже быть никакого сомнения, готовился к долгой поездке морем, чтобы вернуться в Ялту».

Несомненно, являются важными слова Россолимо в заключение своих воспоминаний: «Много известно примеров того, как из среды врачей, то есть лиц с медицинским образованием, выделяются прекрасные писатели… или люди со всякого рода стремлениями то к другим наукам, то к различным видам искусства. Должно полагать, что выбор медицинского факультета вытекает нередко у чуткого юноши из стремления разобраться в человеческих страданиях… Бывают случаи, когда медики уходят в поиски других путей из дебрей медицины, в которой успели разочароваться. Бывает и так, что истинное призвание к чему-либо обнаруживается лишь только после вступления на путь медицинской специальности. Антон Чехов принадлежал, по-видимому, к последней категории. Но, надо думать, ни он, ни кто другой не пожалел о его измене медицинской специальности: литература в нем заслонила медицину, хотя изучение последней, как он сам об этом заявлял, и не прошло для него бесследно. Медицинский факультет Московского университета все же будет гордиться если не ученым, то писателем».

54. Московский Художественный театр

Творчество Антона Чехова было тесно связано с Московским Художественным театром. Это был новый театр, созданный в 1898 году К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко под названием «Художественно-общедоступный театр». По воспоминаниям современников, это знаменательное событие произошло в ресторане «Славянский базар» поздним вечером 22 июня 1897 года.

Красавец актер Станиславский происходил из знатной семьи, его отец Сергей Алексеев был уважаемым промышленником и предпринимателем. И хотя в семье любили искусство, быть артистом для члена такой династии считалось постыдным. Игра на сцене могла быть интересным увлечением, но не работой. Кузен Станиславского Николай, городской голова Москвы, так говорил о своем брате: «У Кости в голове совсем не то, что нужно». Станиславский – это актерский псевдоним Константина Алексеева.

Так вот, 22 июня 1897 года Константин Сергеич Алексеев (Станиславский), актер-любитель, энтузиаст с Хивы за Москва-рекой, и Владимир Иванович Немирович-Данченко, драматург и режиссер, принимают решение о создании Московского Художественного театра. Творческое совещание, ставшее поистине судьбоносным для отечественной, а то и мировой культуры, длилось едва ли не сутки. За долгие часы оба реформатора театра сошлись в одном: они устали от «старой манеры игры, ложного пафоса, декламации, против актерского наигрыша, дурных условностей постановки, декораций, премьерства, которое портило ансамбль, и против всего строя спектаклей, и против ничтожного репертуара тогдашних театров». Обновления в мире искусства решено было воплощать в обновленном театре.

К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко. 1890-е гг.

Станиславский начал перебирать возможные методы, которые помогли бы вдохнуть жизнь актерскую в игру. Это положило начало появлению знаменитой системы Станиславского. В этой системе одна из главных составляющих – эмоции актера. Артист должен на самом деле испытывать то, что переживает его герой, и тогда зритель поверит в историю. Многие последователи системы Станиславского, чтобы вжиться в роль, шли на крайние меры – например, жили на улице, чтобы сыграть бездомного.

Договор об учреждении Общедоступного театра в Москве датируется 10 апреля 1898 года. В этот же день было организовано Товарищество пайщиков МХТ. Общая сумма взноса составила 25 тысяч рублей. Начался поиск меценатов, которые могли бы вложить свои деньги в рискованное предприятие. Купец-благотворитель Савва Морозов согласился войти в паевое товарищество и сразу вложил в дело 10 тысяч. Уже летом 1898 года начались репетиции к зимнему сезону.

Ядро труппы составили воспитанники драматического отделения Музыкально-драматического училища Московского филармонического общества, где актерское мастерство преподавал В. И. Немирович-Данченко (О. Книппер, И. Москвин, Вс. Мейерхольд, М. Савицкая, М. Германова, М. Роксанова, Н. Литовцева), и участники спектаклей руководимого К. С. Станиславским Общества любителей искусства и литературы (М. Лилина, М. Андреева, В. Лужский, А. Артем). Из провинции был приглашен А. Вишневский, в 1900 году в труппу принят В. Качалов, в 1903 году Л. Леонидов.

9 сентября Чехов приехал из Мелихова в Москву. Извозчик подвез его к подъезду Охотничьего клуба в ту же самую минуту, что и Лужского – Сорина в «Чайке». Они не были еще знакомы. Лужский узнал его по портретам. Чехов вообще ни с кем в труппе не был знаком, кроме Станиславского. В этот-то вечер Немирович представил ему ведущих актеров. Из всех них запомнил он сразу Ольгу Леонардовну Книппер, молодую артистку, едва начинавшую, весьма даровитую и с большим женским обаянием. За эти несколько дней он в Москве видел и репетиции «Царя Федора». Работа над этой пьесой зашла далеко, много дальше, чем в «Чайке». Чехову очень понравилось. «Перед отъездом я был на репетиции „Фёд. Иоанн.“; со сцены повеяло настоящим искусством, хотя играли и не великие таланты. Ирина, по-моему, великолепна. Голос, благородство, задушевность – так хорошо, что даже в горле чешется. Федор показался мне плоховатым; Годунов и Шуйский хороши.