2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

гости к знакомому, жильцу писательского дома в Лаврушинском переулке. Заглядывал он и к Валентину Катаеву, звонил в дверь. Когда хозяин открывал, Александров “с язвительной улыбкой спрашивал: «Получаете авторские?»”.[1220] Катаев отвечал: “Получаем”.[1221]

Осенью 1936-го в мюзик-холле начали репетировать новую пьесу Ильфа, Петрова и Катаева “Богатая невеста”.[1222] Но спектакль поставить не удалось – мюзик-холл неожиданно закрыли. Зарезали курицу, которая несла золотые яйца. “Кричали, что мы иностранцы, что это не советский театр”, – вспоминала Токарская.[1223]

На последнем спектакле “Артисты варьете” публика не хотела уходить из зала. “Занавес давали несчетное число раз. Сквозь аплодисменты прорывалось: «Вы еще будете жить!», «Не прощайте, а до свидания!»”[1224] – вспоминал Борис Тенин.

В Советском Союзе вопросы выгоды и прибыли считались второстепенными, а терпеть “рассадник буржуазных вкусов” больше не желали. И маленький советский Бродвей исчез.

Непостроенный киногород

Сравнить оригинал (американское кино) со списком (кино Александрова) Ильф и Петров смогут в Голливуде. И оригинал им тоже не понравится, по крайней мере Ильфу.

29 октября 1935 года он пишет жене из Нью-Йорка:

“Посреди зала на низенькой эстраде танцевали девушки и девки, полуголые, голые на три четверти и голые на девять десятых. В общем, на уровне художественных воззрений Гришки Александрова”.[1225] К этому времени “Цирк” еще даже не смонтирован, но мнение о режиссере у Ильфа, да, вероятно, и у Петрова сложилось уже вполне определенное.

Голливудские фильмы просто “ниже человеческого достоинства. Такие фильмы можно показывать котам, курам, галкам, но человек не должен всё это смотреть”[1226], – считает Ильф. А ведь именно на популярное американское кино, кино массовое и ориентировался Александров. Когда читаешь в “Одноэтажной Америке” о Голливуде, невольно возникает подозрение: не связано ли это явное раздражение еще и с Александровым?

“Они презирают свою работу, великолепно понимая, что играют всякую чушь и дрянь. <…> Умные люди в Голливуде, а их там совсем не мало, просто воют от того пожирания искусства, которое происходит здесь ежедневно и ежечасно. Но им некуда деваться, некуда уйти. Проклинают свою работу сценаристы, режиссеры, актеры, даже техники. Лишь хозяева Голливуда остаются в хорошем расположении духа”.[1227] Глава об американском кино так и называется – “Бог халтуры”.

Зато техническое оснащение Голливуда Ильф и Петров оценивали высоко: “Американцы действительно выпускают отвратительные картины. На 10 хороших картин в год в Холливуде приходится 700 совершенно убогих картин. Но надо совершенно откровенно сказать, что эти убогие картины в техническом отношении сняты вполне удовлетворительно, чего нельзя сказать о наших даже самых лучших, действительно художественных картинах”[1228], – писали они Сталину.

Осенью 1935 года из голливудской командировки вернулся начальник Главного управления кинопромышленности Борис Шумяцкий. Привез из Америки идею создать в СССР свой Голливуд, построить киногород в Крыму или в Абхазии. Ильф и Петров, посмотрев на настоящий Голливуд, раскритиковали эту идею. Киногород казался им бессмысленной и дорогостоящей игрушкой.

“В довольно большом городе <…>, – читаем в записной книжке Ильфа, – построили набережную эпохи божественного Клавдия, но с пальмами, голубыми елями и туями. Когда всё было готово, набережная сползла в реку, поскольку, увлекшись архаикой и клавдивианским стилем, забыли об оползнях. И долго еще голубые ели плыли вниз по течению, а римский парапет виднелся на дне реки. Но граждане не обратили на это никакого внимания. Их увлекла новая идея – рядом со своим городом создать еще один – киногород. Зачем это им нужно было, они и сами не знали, но очень хотелось”.[1229]

Ильф и Петров считали, что хватит и советских кинофабрик, которые до сих пор не достроены. Тратить деньги на строительство киногорода нерационально. Об этом они и писали Сталину: “Эйзенштейн всё равно поедет снимать одесскую лестницу для «Потемкина» в Одессу, а Довженко поедет снимать тайгу для «Аэрограда» в Сибирь, а никак не в Сухум или Крым”.[1230]

Сталин показал письмо Шумяцкому. Тот горячо возражал, доказывал некомпетентность Ильфа и Петрова, убеждал Сталина, что писатели приняли всего лишь “конъюнктурные настроения, вызванные депрессией”[1231], за “действительное положение дел”[1232].

9 марта 1936-го Сталин лично обсуждал с Шумяцким письмо Ильфа и Петрова. Шумяцкий снова доказывал, что писатели “никого в Голливуде не видели”, что английского они не знают, так что к их словам прислушиваться не стоит. “Значит, просто болтали. Да это и ясно из их письма”, – бросил Сталин в ответ и стал расспрашивать, где строить киногород. Затем вместе с Шумяцким и Серго Орджоникидзе он посмотрел фильм “Чапаев” – в тридцать восьмой раз! “Замечательный фильм”, – сказал Сталин.[1233] “Чапаева” братья Васильевы сняли во времена руководства Шумяцкого, так что отблеск славы падал и на голову старого большевика, ставшего по велению Сталина начальником советского кинематографа.

Шумяцкому казалось, что он одержал победу. Напрасно радовался. На следующий год проект киногорода был буквально разгромлен на заседании Совнаркома. Разумеется, Совнарком мог действовать только с согласия и по воле Сталина. Получается, Сталин принял точку зрения не Шумяцкого[1234], а Ильфа и Петрова. Киногород строить не стали, фильмы продолжали снимать на советских кинофабриках, которые на американский манер переименовали в киностудии. Думаю, Ильф и Петров изрядно помогли советскому бюджету, ведь в 1941–1944-м от советского Голливуда всё равно остались бы одни руины.

Туберкулез

В январе 1936-го, на обратном пути к Атлантике, Ильф и Петров остановились в Новом Орлеане. Решили посетить кладбище – местную достопримечательность. В Новом Орлеане хоронят не в земле (могилы тут же заливает водой), а над землей, в гробницах, нередко высоких, даже величественных.

В этот день “Ильф был очень бледен и задумчив. Он часто уходил один в переулочки, образованные скучными рядами кирпичных побеленных могил, и через несколько минут возвращался, еще более печальным и встревоженным”.

Вечером в отеле признался другу:

“– Женя, я давно хотел поговорить с вами. Мне очень плохо. Уже дней десять, как у меня болит грудь. Болит непрерывно, днем и ночью. Я никуда не могу уйти от этой боли. А сегодня, когда мы гуляли по кладбищу, я кашлянул и увидел кровь. Потом кровь была весь день. Видите?

Он кашлянул и показал мне платок”.[1235]

Это был запущенный туберкулез легких. Он проявился так поздно, что вылечить его в то время было невозможно: антибиотики появятся только через несколько лет. Поездка на Кубу и Ямайку, видимо, не состоялась из-за болезни Ильфа.

Через несколько дней он сидел в номере нью-йоркской гостиницы