Побег из Собибора - Ричард Рашке

грунтовую дорогу, пролегающую через сосновый лес. И вскоре с левой стороны к ней приблизились железнодорожные пути, по которым двести пятьдесят тысяч евреев были привезены в газовые камеры.　

Мы ехали рядом с этой веткой ещё шесть километров, пока дорога не привела нас к маленькой станции. Белая вывеска с единственным словом СОБИБОР свисала с крыши над дверью вокзала. Пассажирский поезд на Хелм пыхтел, готовясь к отправлению, и пассажиры с ручной кладью садились в вагоны. За вокзалом были видны маленькие домики, включая те три, которые украинские охранники использовали как бордели.　

Справа от дороги стояла высокая башня лесничего. Подходы к ней были завалены спиленными соснами. Рядом находился двухэтажный дом, где когда-то жили Штангль и Рейхслейтнер. Не знакомый со страшной историей этого места, человек мог принять его за дом самого лесничего. Мне даже показалось, что сейчас я увижу, как дети качаются здесь на привязанной к дереву автомобильной покрышке.　

После войны польское правительство объявило Собибор мемориальным парком и даже наняло человека, который должен был за ним ухаживать. Но несколько лет назад он был уволен, и теперь до Собибора никому не было дела. В доме, где жил уволенный смотритель, устроили пивную, и около входной двери висело написанное большими буквами предупреждение: «Здесь не писают».　

Парковочная площадка около станции, где когда-то были цветочные клумбы, заросла травой и сорняками. Ржавые осветительные столбы выглядели как сгоревшие деревья, лампы и плафоны были с них сорваны.　

На площади, где раньше находились газовые камеры, стояла шестиметровая скульптура полуобнажённой женщины, её лицо было обращено к небу. Глубоко запавшие от страха и отчаяния глаза, казалось, просили бога о помощи и сострадании, наверное, не столько для себя, сколько для прижавшегося к ней маленького ребёнка. Эта мольба не была услышана. У подножья памятника лежало несколько завядших букетов полевых цветов.　

В пятидесяти метрах от памятника, там, где сжигали вытащенные из газовых камер трупы, лежала куча пепла, огороженная каменной стеной высотой около метра. Я поковырял в ней палкой, и из пепла показалась кость размером с бутылочную головку.　

Том был очень расстроен. «Теперь ты понимаешь, почему я мечтаю о том, чтобы приехать сюда жить? — спросил он. — Купить кусок земли, построить для себя дом… ухаживать за этим местом, рассказывать людям, чтобы они не забыли».　

В этот день в Собибор привезли экскурсию школьников. Около трёхсот детей со своими наставниками стояли лагерем неподалёку на озере, в бывшем графском поместье, где Штангль жил вместе со своей семьёй, пока его не перевели в Треблинку. В Собибор привезли группу из 40–50 детей. Они стояли около мемориальной доски, и учитель объяснял им то, что на ней было написано. Рядом, в тени берёз для детей уже были накрыты три стола.　

Надпись гласила: «Собибор. На этом месте с мая 1942 по октябрь 1943 находился нацистский лагерь смерти. Здесь было убито 250000 русских военнопленных, евреев, поляков и цыган[14]. 14 октября 1943 года узники восстали. После боя с нацистскими охранниками 400 человек убежали». А уже прошло тридцать пять лет, как Польская Комиссия по Расследованию Военных Преступлений официально признала, что в Собиборе уничтожали только евреев.　

«Извини, Ричард, — сказал Том. — Я должен послушать, что он им говорит». Он протиснулся в круг детей, но вскоре вернулся. «Подожди, — сказал он. — Для меня это очень важно».　

Учитель рассказывал детям — будущему Польши — кого убивали в Собиборе, гражданских людей, стариков, детей и женщин. Он ни словом не обмолвился о евреях.　

Том прервал его. «Я был узником этого лагеря, — сказал он. — Мне удалось убежать».　

Дети обступили его, как будто он был пришельцем с другой планеты. Он рассказал им об истории Собибора, показывая места, где были главные ворота, где стояли бараки немцев и украинцев, где он велел вновь　прибывшим, не подозревающим о том, что их ждёт, оставлять свой багаж и даже показал детям, где стояла загородка, в которой он отстригал у женщин волосы. Когда он стал рассказывать о том, как евреи заходили в газовые камеры и как потом сжигали их тела, он с трудом сдерживал слёзы.　

Заметив это, учитель спросил Тома, насколько верно то, что написано на мемориальной доске.　

«Это абсолютная ложь, — ответил Том. — Все узники лагеря были только евреями».　

Учитель попросил Тома приехать в их лагерь и рассказать о Собиборе тем детям, кто не побывал здесь на экскурсии. Том поблагодарил за приглашение и обещал приехать в конце недели.　

Он обратил внимание на то, что после его рассказа школьники совсем по-другому смотрели на стоявший перед ними памятник. «Мы не зря приехали сюда, — сказал он мне. — Пообещай, что ты пришлёшь мне фотографии этих ребят, которые ты сделал вместе со мной».　

В течение следующего часа он водил меня по Собибору. Он был очень спокоен, его нервозность исчезла, и он не торопил меня. Говорил мягким добрым голосом, как будто всё, что здесь произошло, было не с Тойви, а с кем-то другим.　

Мы постояли там, где были главные ворота с огромной вывеской SS SONDERKOMMANDO и посмотрели на сосновый лес, куда Тойви и Шломо, Саша и Борис, Зельма и Хаим бежали, когда вокруг них рвались мины и украинцы стреляли по ним с вышек. Мы сфотографировались перед домом Штангля и прошли по той дорожке, по которой Тойви в последний раз шёл вместе со своим братом и родителями. «Тогда здесь было гораздо красивее, — сказал Том. — Трава была аккуратно подстрижена, вдоль дороги росли подсолнухи, а бараки выглядели как тирольская деревня».　

Потом мы пошли в лагерь III. Проходя мимо памятника, Том показал мне на засохшие букеты цветов. «Ты думаешь, они принесли их евреям?», — спросил он. Мне не нужно было отвечать. Мы оба знали, что польские дети положили эти цветы в память о тех своих соотечественниках, которых, как они думали, нацисты убили в Собиборе.　

Когда мы подошли к площадке, где сжигали трупы, Том разгрёб ногой высокую траву и поднял с земли крохотные кусочки костей. На его ладони они лежали как подобранные на пляже, очищенные водой и песком, морские камешки.　

«Зачем ты продолжаешь приезжать сюда?» — спросил я.　

«Не знаю».　

«Ты вернёшься сюда ещё?»　

«Не знаю».　

Мы оба знали, что он приедет сюда на следующий год или через год и обязательно будет приезжать, пока будут силы. Я вспомнил, как ещё в Бразилии он сказал мне, что не хочет забывать это. Он чувствовал это как свой долг перед родителями, перед братом, перед всеми погибшими евреями Избицы. «Забыть об этом было