Побег из Собибора - Ричард Рашке

Когда я входил в вестибюль, Том и Дена проходили регистрацию. Я очень беспокоился, когда узнал, что Дена приедет вместе с Томом. Как я буду брать интервью у Саши и Тома, если она будет постоянно перебивать меня? Но мои опасения оказались напрасными. Отношение Дены к моей работе полностью изменилось. Теперь она старалась во всём оказать мне помощь.　

У Тома была знакомая, которая работала в Кремле, и он хотел пригласить её на ужин. Они встретились на ступенях отеля, но она отказалась входить внутрь. Она объяснила, что не хочет рисковать, регистрируясь в книге посетителей. КГБ обязательно заинтересуется, зачем она встречалась с тремя американцами. Том нашёл боковой вход, где не было швейцара, и мы провели её в ресторан.　

В ближайшие дни мы смогли убедиться в том, что служители КГБ старательно отрабатывают свою зарплату. В то время, когда нас не было в отеле, наши личные вещи неоднократно досматривались, и мы находили их совсем не в том порядке, как оставили накануне. А однажды Том нашёл в сумке со своими бумагами и фотографиями табличку «Прошу не беспокоить», которую обычно вешают снаружи номера. Очевидно, кто-то из стражей закона второпях засунул её туда. «Какие идиоты, — возмутился Том, обнаружив эту находку. — Я сохраню её, как сувенир от нашего путешествия в страну победившего социализма». Для него этот эпизод не был большим сюрпризом, потому что он прожил в коммунистической Польше до 1957 года.　

Атмосфера в Москве не способствовала проведению откровенного интервью. Подозревая, что мой номер прослушивается, я сомневался, будет ли Саша рассказывать мне всю правду. Кроме того мне говорили, что он обычно проводит лето на даче и было бы лучше брать у него интервью в его доме в Ростове-на-Дону.　

Когда вечером я спустился в вестибюль, Александр Печерский уже ждал меня там. Он поднялся и медленно направился ко мне, высокий и стройный, как солдат. Ему было семьдесят два года, но его рукопожатие было крепким. Седые волосы зачёсаны назад, когда он улыбался, глаза добродушно щурились. Мы договорились, что интервью будет продолжаться три дня.　

Саша и его жена Ольга пришли в мой номер на следующее утро. Дена, Том и я приготовили наши магнитофоны. Том переводил мои вопросы на русский и записывал их. Когда Саша отвечал, я записывал на свой магнитофон английский перевод Тома. Дена дублировала наши действия на тот случай, если вдруг мои кассеты окажутся конфискованными или стёртыми. «Интервью с Сашей может оказаться последним и будет одним из самых важных для твоей книги, — сказал Том. — Мы должны принять меры предосторожности».　

Я знал, что Саша перенёс тяжёлое заболевание, у него уже было удалено одно лёгкое. Я опасался, что он не помнит все подробности того, что происходило в Собиборе тридцать семь лет назад, но я ошибался. Память Печерского была исключительно точной и аккуратной. Как и Том, и Шломо, он легко отличал факты от вымыслов и не забывал уточнять, что он видел своими глазами и о чём рассказывали ему другие.　

Саша внимательно слушал мои вопросы и смотрел на меня, когда я говорил, а потом слегка наклонялся в сторону Тома, когда он переводил их на русский. Если его и смущали наши магнитофоны, он не показывал этого. Он сидел в кресле, облокотившись на правую руку и жестикулировал левой. Говорил мягким, спокойным голосом, очень гармонировавшим с его доброй улыбкой. Когда уставал, левая рука начинала заметно дрожать.　

Ольга присутствовала на интервью каждый день. Иногда она помогала Тому найти подходящее русское слово или напоминала Саше рассказать мне о каких-то забытых им деталях. По тому, как она говорила и улыбалась, было видно, что это очень душевный и тёплый человек. Ольга была первой, от кого в России я услышал смех.　

Я спросил Сашу, когда ему впервые пришла в голову мысль организовать побег. «Во второй или третий день по прибытии в Собибор я работал в Северном лагере» — начал он. Тут его лицо покраснело, и глаза подёрнулись влагой. Он попросил Ольгу, которая сидела рядом с ванной, принести стакан воды. Глотнул, попытался продолжить, но слёзы стекали по его щекам. Он прикрыл лицо, не пытаясь удержать их, и потом заговорил опять.　

Он работал неподалёку от газовых камер, в лесу. Он не мог видеть их через сосновые деревья, но слышал доносившиеся оттуда крики. А однажды отчётливо услышал пронзительный, внезапно оборвавшийся громкий детский крик: «Мама! Ма-».　

У Саши снова полились слёзы, и в разговор вмешалась Ольга: «Это напоминает ему об Эле, — сказала она. — Долгое время после Собибора Саша кричал во сне: «Эла, Эла».　

«Ты часто вспоминаешь Собибор? Он тебе снится?» — спросил я.　

«Нет, — ответил Саша. — Я стараюсь не думать об этом. Но когда я вспоминаю, как, например, сейчас, я снова вижу это всё перед глазами. Как в кино. И я слышу детский крик».　

Правительство Западной Германии просило Сашу выступить свидетелем на суде над нацистскими преступниками, но советские власти не разрешили ему выехать из страны.　

«Ты был очень расстроен тем, что не смог туда поехать?» — спросил я.　

По его лицу я видел, что это так, но его ответ ещё раз напомнил мне о том, что мы находимся в Советском Союзе, где номера гостиницы прослушиваются, а те, кто критикует действия правительства, могут оказаться в тюрьме или психбольнице.　

«Нет, — ответил он. — Я написал им (немецким прокурорам), что не хочу смотреть на их лица, когда они не присудят их (нацистов) к тому, что они заслужили. А заслужили они только тоже самое, что они делали с евреями».　

В 1963 году Саша выступал свидетелем в Киеве на суде над одиннадцатью украинскими охранниками, которые служили в Собиборе и уцелели после войны. Десять из них были приговорены к смертной казни, одному дали пятнадцать лет тюрьмы. Саша гордился тем, что сумел опознать их и считал смертный приговор справедливым для них наказанием. Он был очень зол на то, что такие палачи как Френцель получали на Западе только пожизненное заключение и потом ещё их освобождали досрочно. А другие, как Франц Вольф, отделывались вообще несколькими годами тюрьмы.　

«Ты бы хотел ещё раз побывать в Собиборе?» — спросил я.　

«Я бы поехал туда завтра».　

Я спросил Сашу, что по его мнению, обеспечило успех его плана и почему не все узники лагеря сумели убежать.　

«Я опасался, что после убийства нескольких нацистов кто-нибудь обнаружит их тела или заподозрит неладное, — сказал