Побег из Собибора - Ричард Рашке

Мы снова прошлись с ней по тому периоду её жизни — со дня прибытия в Собибор до дня побега. Ей в голову приходили незначительные, не имеющие большого значения подробности — водка и сало на её день рождения («Это был первый раз, когда я попробовала свинину, и с тех пор она мне понравилась»), спрятанные грибы в лифчике и трусиках, ревность Хаима. Пытаясь вспоминать это, она очень расстраивалась, что не может сосредоточиться на главном, как будто её память была изъедена коррозией. Очень мало она могла рассказать о том, как болела тифом. «Я всё время была как в бреду. Может быть, мне следует пройти сеанс гипноза, чтобы восстановить память», — невесело пошутила она.　

Через пять часов этой беседы Зельма, Хаим, их пёс Снуппи и я отправились прогуляться к заливу. Я шёл рядом с Хаимом и старался избегать разговора о Собиборе. Я не взял с собой магнитофон и знал, что не смогу запомнить все, что он будет мне рассказывать. Но Хаим думал об обершарфюрере СС Губерте Гомерски. Он и Зельма должны были скоро лететь в Западную Германию, чтобы выступать свидетелями на повторном суде над ним. После стольких лет, объяснял Хаим, было трудно припомнить, что конкретно делал этот нацист. И его защитники рассчитывали на это. Но Хаим хорошо помнил бывшего боксёра Гомерски. Он сказал мне, что однажды слышал, как Гомерски говорил Вагнеру, что убил еврея в лагере III всего восемью ударами своего кнута. Он прямо хвастался установленным им рекордом.　

Когда мы вернулись домой, Хаим и я устроились в гостиной. «Ты будешь слышать мои слова, — сказал он, видя, как я включаю магнитофон, — но никогда не сможешь их прочувствовать».　

«Я попытаюсь», — слабо возразил я. Мне нужно было расспросить его, какое участие он принимал в убийстве обершарфюрера СС Бекмана в Административном здании. Но Хаим не хотел об этом рассказывать.　

«Я не совершил никакого героического поступка, — сказал он. — Я сделал только то, что было нужно. Если бы мы не прикончили его, мы бы все погибли. Когда тебе приставят нож к горлу, ты ещё и не такое сделаешь. Я　никогда не гордился этим поступком и очень хочу, чтобы ты не упоминал об этом в своей книге». Я был вынужден дать такое обещание.　

С болью в голосе Хаим рассказал мне о том, как он, как и Тойви, отрезал женщинам волосы, как кричали и плакали польские еврейки, и как ничего не подозревающие до последнего момента голландские еврейки доверчиво спрашивали его, куда им теперь идти. «Я не мог говорить, — сказал Хаим. — Я не отвечал им».　

Он вспомнил, как привезенные евреи из Белжеца стали сопротивляться и все были расстреляны, как прибыл транспорт, на котором 90 процентов евреев уже были мёртвыми, и он помогал грузить их в вагонетки. Хаим не числился в вагонной команде, но в подобных случаях нацисты заставляли грузить трупы всех, кто попадался под руку. «Это было страшное зрелище, — очень медленно, подбирая каждое слово, — произнёс он. — Это невозможно себе представить».　

Мне показалось, что Собибор и сейчас сидит в нём, как страшный сон, что когда он вспоминает об этом, ему трудно в это поверить, хотя всё, о чём он рассказывал, происходило или с ним самим или у него на глазах. Во время разговора он иногда встряхивал головой, словно пытаясь отогнать от своих глаз очередную ужасную картину.　

На мой вопрос, как они с Зельмой полюбили друг друга, он ответил двумя словами «мы встретились», как будто это должно было мне всё объяснить. Помолчав, Хаим добавил: «В лагере II жизнь текла по заведённому порядку. Мы работали. Самое главное было не думать о завтрашнем дне, а только прожить до вечера. И чтобы рядом кто-то был. Я всегда надеялся, что нам удастся бежать оттуда. Я понимал, что это обманчивая надежда, но я держался за неё».　

Я спросил Хаима, что, по его мнению, помогло ему уцелеть, когда вокруг погибали тысячи.　

«Я считал, что лучше всего быть незаметным», — ответил он. «Не самым лучшим и не самым плохим. Если немцы не замечали тебя, у тебя было больше шансов уцелеть. Если они знали тебя, рано или поздно они ловили такого узника. Это просто чистая удача. Многие умные люди старались выделиться. Но оказалось, что моя позиция была более правильным решением».　

Беседуя с Хаимом, я невольно сравнивал его с Томом и Шломо. Когда они говорили о Собиборе, они снова жили в нём. Хаим был более бесстрастным, для него это было страшным сном. «Чем это объяснить?» — спросил я.　

И Хаим подтвердил мою догадку. «Меня тоже мучают горечь, негодование и жажда мести, — сказал он. — Я и сегодня не понимаю, как люди могли совершать подобные вещи. Но когда сейчас эти ужасы снова возникают в моём мозгу, я стараюсь уверить себя, что это был сон. Между прочим, даже в Собиборе, когда я видел что-то особо страшное, я пытался убедить себя, что это не реальность, а сон».　

«Как ты считаешь, может ли Холокост повториться?» — спросил я.　

«Конечно. Ведь какой урок можно вынести из того, что произошло — экономика была в упадке, и они искали козла отпущения. Так они могут снова начать искать его, и всё повторится. Некоторые люди говорят сегодня: «Это ложь. Холокоста никогда не было». Они знают, что он был, но они отрицают это, они хотят вырастить новое поколение, которое сможет сделать это ещё раз. Может быть, им это не удастся, но уверенности у меня нет. Если настанут тяжёлые времена, станет трудно с нефтью, будет война, кто знает…» Он помолчал. «Когда вокруг много горючего материала, из одной спички может вспыхнуть большой пожар. Вот почему так важно, чтобы память об этом сохранялась, чтобы люди знали об этом. Через десять-пятнадцать лет свидетелей не останется».　

Зельма слышала ту часть нашего разговора, когда Хаим рассказывал, как ему удалось уцелеть. Вернувшись из кухни, она перебила нас: «Я уцелела только потому, что у меня был Хаим».　

«Нет, она была настоящим бойцом», — сказал Хаим.　

«И это было то, что тебе в ней понравилось?» — спросил я.　

Он робко взглянул на жену и рассмеялся. «Я думаю, да».　

Зельма была разочарована тем, что Хаим не хочет, чтобы его имя упоминалось в эпизоде о том, как был убит Бекман. «Для тебя это имеет значение?», — спросила она меня.　

«Конечно. Я хочу, чтобы книга была абсолютно достоверной, поэтому лучше назвать конкретно того, кто смог сделать это, а