Побег из Собибора - Ричард Рашке

его, даже мои вопросы. Он непрерывно кричал в микрофон, и Мириам было трудно переводить его. В её распоряжении были только те паузы, когда он замолкал, чтобы вдохнуть в себя воздух. Одно воспоминание было для него особенно горьким. Бывший вместе с ним в Собиборе его отец заболел и один день не вышел на работу. Яков уговорил его остаться в бараке и на второй день. Заметив, что он слишком слаб, Вагнер и Френцель потащили его в лагерь III. Яков пытался броситься за ними, но двое узников сумели его остановить. Он хорошо слышал выстрел, оборвавший жизнь его отца.　

Хелла Феленбаум-Вайс владеет кафе в Тель-Авиве. Её светлые волосы были зачёсаны назад, карие глаза были грустными, и она говорила охрипшим голосом, потому что курила одну сигарету за другой. Она пришла вместе с мужем, которого встретила в партизанском отряде.　

Как и Эстер, ей часто снится Собибор. Когда она просыпается, она должна принять успокоительное, чтобы прогнать ночной кошмар. Но даже сегодня она гордится теми несколькими месяцами, которые воевала в русском партизанском отряде и полученными там наградами — пятью благодарностями в приказах и орденом Красной Звезды.　

Хелла ухаживала за коровами у крестьянина, который согласился прятать её потому, что она была похожа на польку. Жители этой деревни помогали партизанам, а когда немцы, чтобы наказать их, устроили налёт, она убежала в лес. Там она встретила нескольких русских военнопленных, которые детскими игрушечными винтовками пугали поляков, добывая таким способом еду. Потом она попала в русский партизанский отряд Прокопюка.　

Русские послали её на шесть недель в специальную школу, где она изучала немецкое оружие, правила минного дела и основы марксизма-ленинизма. Однажды в лагерь верхом на лошади прискакал Шломо. Кто-то сказал ему, что в этом отряде есть еврейская девушка из Собибора, и он захотел увидеть её лично.　

Хелла начинала как медсестра, помогая ухаживать за ранеными партизанами. Но скоро она стала просить позволить ей участвовать в боевых действиях. «У меня сжималось сердце, когда я видела всех этих раненых», — сказала она мне.　

Начальство послало её в команду по минированию железных дорог и мостов. «Я стала чувствовать себя лучше, когда начала принимать участие в боях, — сказала она, добавив, что однажды была ранена. — я воевала не за свою собственную жизнь, а за нечто гораздо большее. Раньше я　не могла убивать немцев. Теперь я могла. Дети, которых немцы убивали в Собиборе, сделали меня храброй».　

«Много ли было женщин среди партизан?» — спросил я.　

«Несколько полячек и одна русская», — ответила она.　

Хелла сказала, что русские относились к своим боевым подругам с большим уважением. Она вспомнила, как русский командир дал ей пистолет и сказал: «Если кто-то из русских мужчин станет к тебе приставать, ты имеешь полное право застрелить его».　

«Убивала ли ты немцев?» — спросил я, не в силах представить себе её с винтовкой в руках. Хелла была такого маленького роста, что плотник в Собиборе сделал для неё специальную подставку, чтобы, когда эсэсовцы заходили в её барак, она могла казаться выше ростом.　

«Да, я убивала их, — ответила Хелла и вспомнила названия польских городков, около которых её отряд вёл тяжёлые бои с немцами. — За моих братьев, за мою мать…» И тут она расплакалась.　

*

На улице я сделал несколько фотографий с партизанами, после чего мы с Мириам уехали. По дороге в киббуц она выглядела невероятно усталой от всколыхнувших её эмоций и от многочасового перевода. Рассказы бывших узников воскресили в её памяти и собственные переживания в Вителе и в годы Холокоста.　

Мне было очень жаль, что я не смог взять интервью у Иехуды Лернера, который служил в полиции Иерусалима. Мне нужно было узнать у него подробности о том, как были убиты эсэсовцы, некоторые детали плана побега и о том, как он воевал в партизанских отрядах. Вначале он отказался со мной разговаривать, но потом под давлением Мириам согласился. Мы договорились встретиться у него дома на окраине Иерусалима. Но когда я приехал туда из киббуца, оказалось, что его вызвали в город по служебным делам. Мириам попыталась снова устроить эту встречу, но он категорически отказался. Я сумел упросить его ответить на несколько вопросов по телефону.　

Хаим Лейст был куда более доброжелательным. Мириам и я пришли в их уютную красивую квартиру в Тель-Авиве. Хаима привезли в Собибор весной 1943 года, почти в то же время что и Тойви. Когда он начал рассказывать о том, как нацисты убили его родителей и пятерых братьев с их жёнами и детьми, Мириам снова стала плакать.　

Хаима отобрал Вагнер. «Садовники? Есть садовники?» — кричал он, проходя вдоль строя евреев.　

Когда Хаим выразил свою готовность, он привёл его к клубничной грядке в лагере II.　

«Как ты будешь ухаживать за ней?» — спросил нацист. Хаим объяснил.　

«Годится, — сказал Вагнер. — Будешь работать здесь».　

Два случая особенно запомнились Хаиму. Однажды, когда немцы устанавливали мины за заборами лагеря, одна из них взорвалась, и один немецкий солдат был убит. Хаим не удержался от улыбки и заметивший это украинец доложил о нём Френцелю.　

«Ты находишь это смешным? — злобно спросил Френцель. — Тогда, может быть, и это тоже хорошенько развеселит тебя». Он дал Хаиму семьдесят пять плетей, забив его почти до смерти.　

Другой случай был ещё более страшным. Вагнер использовал вагонетки для мертвецов, чтобы перевозить пепел из крематория лагеря III на садовый участок. «Это для удобрений», — сказал он Хаиму, который должен был рассыпать пепел и кусочки костей на грядки с клубникой и овощами. Однажды на перекличке он откусил большой кусок морковки. «Смотрите, — сказал он узникам, — я сейчас съел сразу двадцать евреев».　

Жена Хаима сказала, что по ночам он часто просыпается от собственного крика. «Мне снится, что нацисты снова бьют меня», — как бы извиняясь, робко сказал он. «Его так часто били, что это нанесло непоправимый вред его здоровью и психике», — с горечью добавила жена.　

По сравнению с другими сбежавшими узниками, Хаиму повезло. Его спрятал польский фермер, у которого было десять детей. Когда Хаим восстановил свои силы, он ушёл из этого дома, опасаясь, что один из сыновей хозяина может проболтаться приятелям о том, что его отец прячет еврея. Хаима приютил другой хороший поляк, у которого нашли убежище ещё шестеро евреев. Здесь он дождался конца войны.　

Мордехай Гольдфарб (художник) был последним из узников, у которых я брал интервью в Израиле. Его жена неохотно согласилась на это, потому что у Мордехая было слабое сердце. По прежнему опыту