Побег из Собибора - Ричард Рашке

для них добрых слов. «После того как пришли русские, — сказала она с горечью, — мы всё равно вынуждены были прятаться и убегать, потому что они были ненамного лучше немцев». Эстер ездила в Польшу в 1977 году навестить Марцинюков и снова посмотреть на Собибор. Стефан уже умер, но его жена и дети были живы. Эстер поддерживала с ними связь все эти годы и помогала им материально, потому что во время войны они потеряли почти всё своё имущество. Она привезла домой серию рисунков, которые сделал для неё один из сыновей Стефана. На них был амбар, где они вчетвером жили долгое время, и прятавшие потайные ходы стоги сена.　

«Все дети Стефана получили хорошее образование, — сказала Эстер. — Но я сильно спорила с ними по вопросу об антисемитизме поляков. Почему немцы устроили все лагеря смерти именно в Польше, а не где-то в другой стране? Почему бы им не сделать их в самой Германии, посередине между Польшей и Голландией?.. Но они защищали поляков». Эстер снегодованием повела головой. «Они никогда не смогут меня понять». И после некоторой паузы: «Я надеюсь, ты не поляк, правда?». На этот разона рассмеялась искренне.　

Она рассказала мне, что в 1977 году не смогла попасть в Собибор. «Я заболела, у меня была высокая температура, и я подумала, что вид колючей проволоки, сторожевых вышек и бараков только ухудшит моё состояние. В следующий раз я сначала поеду в Собибор. Я чувствую, что должна увидеть это ещё раз, так же как и побывать в моём родном городе Хелме. Я знаю, что там для меня ничего нет, там ничего не осталось, но я должна это доказать самой себе…»　

Мы заговорили о судах над нацистскими преступниками. На многих из них Эстер выступала в качестве свидетеля. Первым был суд над Губертом Гомерски. Он получил пожизненное заключение в 1948 году, а в 1978 добился пересмотра своего дела.　

«Я видела его на улице перед началом этого второго суда. И меня снова охватил страх. Я видела не человека в гражданской одежде, а гестаповца. Я даже оглянулась — не идёт ли кто-нибудь сзади, чтобы защитить его, если я на него наброшусь. А потом я почувствовала злость. Вот он, палач и изверг, свободно идёт по улице, и никого это не беспокоит». Гомерского судили ещё раз осенью 1981 года и Эстер опять предложили выступить свидетелем, но она отказалась. «Кому это нужно?» — спросила она с горечью.　

Вторым был суд над Эрихом Бауэром. Немецкий суд оправдал его и выпустил на свободу. Хотя судьи знали, что он был офицером СС, у них не было доказательств, что он лично принимал участие в убийствах. Бауэра опознал на улице Самуил Лерер, и в 1950 году в Берлине его судили снова. Эстер и Лерер выступали свидетелями.　

«Его жена и дочь говорили, что они не верят нашим показаниям, что они никогда не слышали от него о Собиборе. Но я видела, что они лгут. Я видела это. Он приезжал домой с чемоданами, набитыми отобранными у евреев вещами. И они наверняка спрашивали его, откуда эти наряды и драгоценности».　

«Что ты чувствовала, когда давала свои показания на этом суде?» — спросил я. Бауэр получил пожизненный срок и умер в тюрьме.　

«Я всё ещё боялась его. Да, я понимала, что он уже ничего не может мне сделать, но он внушал мне ужас. А потом я посмотрела внимательнее и подумала: «Боже мой, вот это ничтожество имело надо мной такую власть. И ещё я испытала удовлетворение от того, что могла отомстить ему. Я была рада, что теперь мир узнает о его злодеяниях и он будет за них наказан».　

В 1965 году в Западной Германии прошли судебные процессы ещё над двенадцатью эсэсовцами из персонала Собибора. Среди них были Карл Френцель, Курт Болендер, Франц Вольф и Карл Дюбуа, который 14 октября притворился мёртвым, когда убегавшие евреи избили его палками. Болендер повесился перед вынесением приговора. Френцель получил пожизненное заключение, но впоследствии приговор был пересмотрен и теперь он на свободе. Вольф получил восемь лет, двое нацистов по четыре года тюрьмы, ещё двое по три года, а пятеро остальных были оправданы за недостатком улик. Эстер была одним из свидетелей, которые помогли оправданию пекаря Йозефа Клиера. Она не сожалела об этом. «Я даже не знаю, как он оказался в Собиборе, — сказала она мне, оправдывая своё поведение на суде. — Он не делал никому зла, и остальные нацисты издевались над ним».　

Она хорошо помнила суд над Карлом Френцелем. «Самое страшное, что я видела в жизни, это как он убил маленького ребёнка. Эта картина никогда не уйдёт из моей памяти». Она рассказала суду, как работала в «Весёлой блохе» и из-за занавески видела, как он, схватив ребёнка за ноги, с размаху ударил его головой об вагон, а потом швырнул в вагонетку, перевозящую мертвецов. «Ты настоящий зверь! — кричала она в лицо Френцелю, давая свидетельские показания. — Нет никакого другого слова для того, кто мог так поступить».　

Защитник Френцеля воспользовался этим эмоциональным срывом. Как хороший адвокат, он стал задавать Эстер вопросы, целью которых　было запутать ее и заставить присяжных признать ее показания, не заслуживающими доверия. «Где вы видели это? В какой день? В какое время? Что вы делали в этот момент? Как далеко от вас это было? Какого цвета были занавески? В скольких сантиметрах от окна вы стояли?»　

«Послушайте, — прервала его Эстер. — Я не должна отвечать вам».　

«Почему?» — надеясь ещё больше взволновать её, спросил адвокат.　

«Потому что я вижу, как один нацист защищает другого».　

«Почему вы называете меня нацистом? Кто дал вам на это право?» — уже предчувствуя свою победу, спросил он.　

«Если бы я могла сейчас надеть на вас нацистскую фуражку, — в этот момент она уже просто кипела, — я уверена, что я бы вспомнила, где я видела вас раньше».　

В зале суда находилось несколько немецких студентов университета. Они видели и слышали эту полемику. Когда Эстер вечером вернулась в свой отель, она нашла букет роз и открытку от них: «Не будете ли вы так любезны ответить на несколько вопросов у нас в классе?»　

«Они были такими молодыми, — вспоминала Эстер. — А когда я ответила на их вопросы, ко мне подошёл один студент и сказал: «Мой отец был нацистом, но он не сделал никому ничего плохого». «Мне не хотелось бы тебе этого говорить, — сказала я ему, — но он сделал».　

Я видел, какой расстроенной и