Побег из Собибора - Ричард Рашке

Мы устроились у неё на кухне. «Здесь уютнее», — сказала Эстер. Она не горела желанием копаться в памяти и вспоминать ужасы Собибора. Но, как и Том Блатт и остальные выжившие узники, она хотела, чтобы рассказ об истории Собибора и о её личных страданиях был правдивым и точным. Особенно в этом был заинтересован её старший сын. «Тебе следует познакомиться с его библиотекой, которую он собрал о Холокосте, — сказала Эстер. — Он был одним из четверых детей выживших узников, которых показывали в телевизионном интервью в Чикаго».　

Эстер нелегко давалась эта беседа. Её лицо было напряжённым, но оно смягчилось, когда она упомянула Зельду, которой ей теперь очень не хватало. Она даже улыбнулась, рассказывая мне один из связанных с ней эпизодов. «Нацисты послали нас собрать грибы за забором лагеря. Когда мы принесли их, они велели нам почистить их и отнести в подвал, где было прохладнее. Там мы увидели огромную кастрюлю с супом. Кроме нас в подвале никого не было. Мы вымыли в этой кастрюле руки, потом плевали туда, а потом, не спрашивай меня, что мы сделали ещё. И они съели это».　

Эстер рассказала мне о трёх её спутниках, с которыми она прожила в амбаре Марцинюка после побега из Собибора. Её брат Идель (Джерри Тернер) ещё жив. Самуил Лерер водит такси в Нью-Йорке, а Авраам Кон живёт в Австралии. Она рассказала также, что Володя, украинский охранник, наблюдавший за ней в арсенале лагеря, сбежал из Собибора в ночь на 14 октября вместе с одной русской женщиной, которую нацисты держали как проститутку. Она встретила их обоих после освобождения в Хелме. А её близкая подруга Зельда Метц после освобождения купила фальшивые документы о том, что она не еврейка. Она проживала в соседнем с ней городке и недавно умерла.　

Двое евреев из лесной бригады, которые сбежали после того, как был убит украинский охранник, — Подхлебник и Хонигмен — одно время тоже жили недалеко от Эстер. Нацисты тогда в отместку за это убили всех польских евреев лесной команды. «Зельда осуждала их до своего последнего вздоха, — сказала Эстер. — Она считала, что евреи заплатили слишком высокую цену за их спасение». Подхлебник уже умер, Хониген переехал во Флориду, и Эстер потеряла с ним связь. В отличие от Зельды, она не осуждала их за то, что они рисковали жизнями всех остальных узников Собибора, чтобы спасти свои. «Я не знаю, как бы поступила я сама на их месте».　

Как и остальные выжившие узники, которых я интервьюировал, Эстер не избавилась от Собибора. «Пока Зельда была жива, — сказал она, — мы звонили друг другу каждый день и говорили об этом. А потом, когда я ложилась спать, я видела сон».　

«О чём?» — спросил я.　

«Чаще всего, что я бегу через лес, за мной гонятся гестаповцы и Вагнер, а я бегу слишком медленно, и вот-вот они меня догонят. Я просыпаюсь от своего крика. Я вижу детские головки, разбитые о стены вагонов, людей, которых убивают у меня на глазах. И я ничего не могу с этим поделать».　

Эстер очень чётко классифицировала причины, которые помогли ей уцелеть. Больше всего она была благодарна своему двоюродному брату, Леону Фельдгендлеру. Она говорила о нём с гордостью. «Он чувствовал ответственность за других. Редкие люди могут обладать этим, когда на волоске висит их собственная жизнь. Он никогда не думал о побеге только для того, чтобы спастись самому. Он чувствовал ответственность за всех нас — как отец. Ты мог поругаться с кем угодно в лагере, но не с Леоном. Ты слушал его, когда он говорил. И ты успокаивался. Он помог многим из нас справиться с окружающим».　

Другой важной причиной она считала то, что Густава Вагнера не было в лагере 14 октября. «Он бы унюхал побег как собака, — сказала она. — Он был самый жестокий и самый проницательный из всех гитлеровцев. Он мог даже догадаться, о чём ты думаешь». Она помолчала немного и вспомнила один связанный с Вагнером эпизод. «Однажды он дал мне пару конфеток. Наверное до конца жизни это мучило его совесть, что он дал еврейке конфеты», — сказала она с улыбкой.　

Ей также помогла выжить непоколебимая вера в Бога. В отличие от Тома и Шломо, Эстер продолжала оставаться ортодоксальной еврейкой. Она и её муж владели бизнесом по производству кошерной еды. Когда Эстер звонила моему издателю, давая согласие на это интервью, она сказала ему: «Только попросите его не звонить мне в наши праздники».　

Бог был для Эстер её спасением. «Я видела, как очень много неверующих падали духом и погибали, — сказала она. — Я всегда верила, не спрашивай меня почему. Это помогало мне. В том ужасе тебе нужно было за что-то держаться, надеяться. Я думаю, что религия давала мне эту надежду».　

«После Собибора многие перестали верить в бога, — сказал я. — Они не могут понять, как он мог разрешить убийство этих невинных людей. Тебя не беспокоят такие мысли?»　

«Если ты религиозный, ты не должен задавать себе эти вопросы, — сказала Эстер. — Что плохого сделал мой отец? Или моя мать? Что плохого сделали все убитые нацистами дети? Я не могу на это ответить. Но если ты веришь, ты не должен об этом спрашивать».　

О восстании она вспоминала с гордостью. «Мы считали, что у нас нет шансов выбраться оттуда. Но, по крайней мере мы попытаемся, мы не будем стадом идущих на бойню овец. Даже если мы убьём хоть одного нациста, эта попытка не будет напрасной. Ведь мы все были приговорены к смерти. Так почему не попытаться? А если восстанием мы закроем этот лагерь, это будет долгом памяти тем, кого убили здесь до нас».　

«Была ли твоя ненависть к нацистам настолько сильной, что ты могла бы рискнуть своей собственной жизнью, чтобы убить хотя бы одного из них?»　

«Да. Я ощущала невероятную ненависть и жажду отомстить. Я не могла понять, как может человек совершать то, что они делали. Неужели они не думали о своих собственных жёнах и детях, когда убивали нас?» Ненависть звучала в её голосе даже сейчас. «Разве это были люди?»　

Когда она рассказывала мне о своей личной истории — о встрече с братом, и о времени, проведённом в амбаре Марцинюков — она считала это удачей и чудом. «Я всегда думала, что сон, который я видела накануне побега, когда мама сказала мне куда идти, спас мне жизнь».　

Говоря о поляках, Эстер не находила