Побег из Собибора - Ричард Рашке

зла. А когда евреи ассимилируются, они просто исчезают. Может быть, им нужен какой-то толчок, чтобы они собрались вместе. Ведь это чудо, что за сотни поколений они сохранили себя, как евреи».　

Я был поражён этим заявлением. Я увидел в нём противоречие. С одной стороны, Том считал себя евреем, анализировал свои еврейские чувства, гордился своим происхождением. И одновременно, говоря о евреях «они», он отделял себя от традиций, от своих предков, от всего народа. Может быть, я не понимал или не мог понять этого раскола. Может быть, даже сам Том не понимал этого.　

Когда Шломо снова вошёл в комнату, в первый момент я был даже раздосадован. Мы с Томом обсуждали такую важную для меня тему. И яопасался, что этому обсуждению пришёл конец.　

«Спроси его то, о чём ты спрашивал меня, — сказал Том. — Я хочу услышать его мнение».　

Шломо очень понравился мой вопрос. Он ответил на него так, как будто давно к нему подготовился.　

«Для того чтобы выжить в Собиборе, нужно было четыре вещи, — начал он. — Удача, сила духа, мозги и воля к жизни… После Собибора я возненавидел мир. Всё человечество без исключения. Во всех я видел врагов». Его глаза горели яростью, и он почти кричал, хотя комната была небольшой: «Я вышел из Собибора куда более плохим человеком, чем я был, когда попал туда. Там я видел самые страшные стороны жизни. И это наполнило меня ненавистью. Всё умерло в Собиборе». Теперь ярость в его глазах уступила место горечи. «Мягкость… нежность… жалость. Одна ненависть. Если бы я был старше?.. Может быть, я бы увидел и что-то другое. Но Собибор стал моей школой».　

Я спросил Шломо, изменился ли он за прошедшие после войны тридцать пять лет. Я видел, что злость, цинизм, ненависть и жажда мщения ещё жили в нём, но мне нужна была его собственная оценка. Он уклонился от ответа.　

«Вначале я хотел только мстить, — сказал он. — И мне повезло. У меня была возможность отплатить им по заслугам».　

Шломо имел в виду то время, которое он, тогда шестнадцатилетний мальчишка, провёл в русском партизанском отряде. Он не захотел уточнять, в чём конкретно заключалась «расплата по заслугам» и сказал только, что убивал немцев. «Это для другой книги, Хикард».　

Когда Том и Шломо стали вспоминать о том, что происходило в Польше после освобождения, я имел возможность понять, как вёл себя Шломо в то время. Они встретились в Люблине и решили навестить Боярского. Том считал, что фермер не успел истратить всё золото и бриллианты, которые он, Вайсен и Костман дали ему. Шломо предложил отобрать у него то, что осталось, а потом убить его.　

Одетые в военную форму, вместе с ещё двумя русскими, они постучали в дверь Боярского.　

«Где хозяин?» — спросил Том.　

«В городе», — ответила открывшая дверь его жена. Рядом с ней стояла их дочь. Обе были испуганы, потому что они узнали Тома.　

«Мы подождём».　

Боярская налила им водки. Поляки считали, что все русские обязательно пьют водку, а когда она заканчивается, принимаются за одеколон.　

Шломо надоело ждать, и он решил показать Боярским, кто теперь хозяин положения.　

«Где твой муж прячет деньги?» — строго спросил он.　

«Я не знаю».　

«Если ты нам этого не скажешь, мы убьём её», — пригрозил Шломо, указывая на дочку.　

Тому это не понравилось. Он понимал, что Боярская знала о совершённом её мужем убийстве и поддерживала его. Она была такой же жадной, как он, и с радостью взяла их деньги. Но он не мог представить себя, убивающим их дочку. Она была не виновата.　

Шломо схватил девочку за горло. Боярская сразу показала им, где спрятаны деньги. Шломо и Том выкопали их. Золота и бриллиантов оставалось ещё на несколько тысяч долларов. Они разделили их, а потом Шломо повёл девочку к амбару, где Боярский убил Костмана и ранил Тойви. Когда он вытащил пистолет, мать стала умолять пощадить ребёнка.　

Том не мог смотреть на это и тоже попросил Шломо не убивать девочку. Очень неохотно он согласился.　

«Я бы мог убить её, — сказал мне Шломо. — И меня не мучила бы совесть».　

Том не мог вспомнить сейчас, почему он просил Шломо оставить её в живых. «Наверное, я думал, что она ни в чём не виновата, кроме того, что она полька. Вот её отца я бы убил без колебаний. Кто виновен и кто невиновен? — спросил он меня риторически. — Моя мать? Мой отец? Что они сделали? Кто виновен, Ричард?»　

«Может быть, Бог?»　

«Да. Он самый виноватый из всех».　

Я хотел вернуться к вопросу, доминирует ли Собибор и сегодня в жизни Шломо и если да, то в чём это выражается. «Ты доволен, что написал книгу об этом ужасе?» — спросил я.　

«Моя книга — это лучшее, что я сделал в жизни, — ответил он, не задумываясь. — Самая лучшая терапия. Я пообещал себе рассказать всю правду, даже если это кого-то обидит. И после того, как книга вышла, мне стало легче. Боль отступила. Я говорил Тому: издай свои воспоминания, это спасёт тебе жизнь».　

Для меня было очевидно, что хотя Шломо искренне считает, что его боль ушла, ярость и гнев были видны в его глазах и слышались в его голосе. Да он и сам чувствовал это.　

«Ты видишь, какой я нервный, как я не могу сидеть на месте, как я разговариваю? Том такой же. Мы все такие. Все, кто ещё живы. Если я хочу пожить ещё, я должен забыть о Собиборе. Но я не могу. Я должен говорить об этом».　

Он успокоился, сел и закурил. В комнате стало тихо, негромко гудел кондиционер. Мне показалось, что мы перешагнули через Собибор. Но теперь мы были в новом Собиборе, тюрьме, созданной тюрьмой, в новом аду, который был ещё хуже предыдущей, потому что из него тебя могла освободить только смерть.　

Внезапно Шломо вскочил и, глядя на меня горящими как угли глазами, закричал по-немецки: «Хикард, что бы ты делал, если бы кто-то убил твою мать, твоего отца, сестру и брата? Что, Хикард?».　

Это была мольба.　

«Я не знаю, — ответил я по-немецки и перешёл на английский. — Наверное, сошёл бы с ума от ненависти. И очень хотел бы отомстить».　

«Спасибо, Хикард! Спасибо!» — сказал Шломо, как если бы я простил его.　

А потом он задал вопрос, которого я ждал весь день. «Ты думаешь, я нормальный?»　

«Что значит нормальный? Я не принимаю этого слова. Ты необычный. Ты прошёл через