Побег из Собибора - Ричард Рашке

комнате стало жарко. Шломо и Том сняли рубашки и уселись на высокие, предназначенные для бара стулья. Карие глаза Шломо были очень грустные. И это выражение не исчезало, даже когда он сердился или смеялся. «Спрашивай, Хикард! Я снова в Собиборе», — сказал он. води 　

Как и у Тома, память Шломо была безукоризненной. Он легко проводил границы между фактами, слухами или домыслами. Если чего-то не мог припомнить, не стеснялся сказать об этом. Когда я говорил о том, что читал или слышал о Собиборе раньше, его комментарии были очень краткими. «Это правда», — говорил он. Или «Это неправда».　

Гостиная, где мы сидели, была заставлена магнитофонами и микрофонами. Одну её стену занимал огромный стеллаж, на котором стояло не менее тысячи аудио- и видеокассет. Атмосфера интервью постепенно накалялась, потому что Шломо часто вскакивал, бежал к этому стеллажу и доставал очередное свидетельство, подтверждающее его ответы. При этом голос его повышался, он начинал кричать, как будто я был его врагом — нацистом. Он не переставая курил, хотя совсем недавно перенёс инфаркт. Слова лились из него нескончаемым потоком, он даже не давал времени Тому перевести для моего магнитофона то, что он говорил по-португальски.　

Тому тоже было очень тяжело. И он, и я чувствовали, в какое волнение пришёл хозяин дома. Несколько раз он приходил в такое возбуждение, что выбегал из комнаты, но потом возвращался, и всё начиналось снова. Кроме того, Тому не удавалось вставить ни слова, когда он хотел в чём-то поправить Шломо или сам спросить его. «Я объясню тебе это потом», — говорил он мне каждые несколько минут. Когда Шломо отвлекался от темы, а это происходило довольно часто, Том советовал мне: «Не прерывай его. Дай ему выпустить пар и расслабиться».　

Особенно сильный приступ ярости охватил Шломо, когда речь зашла о том, как поляки (Шломо считал их хуже немцев) помогали нацистам в уничтожении евреев. Он вышел из комнаты, и я решил, что он не может больше выносить этого напряжения и что интервью можно считать законченным, хотя я не выяснил для себя и десятой доли того, что хотел узнать.　

Но через несколько минут он вернулся, держа в руках большой альбом с фотографиями. Он показал нам свою фотографию, снятую ещё в партизанском отряде. На ней шестнадцатилетний мальчик крепко прижимал к груди винтовку. На другой фотографии он стоял рядом с Иехудой Лернером. «Он убил Наймана», — с гордостью сказал Шломо. Ещё на одном снимке мы увидели на груди Шломо медаль.　

«За что тебе дали её?» — спросил я.　

«За храбрость».　

«Ты совершил что-то особенное?»　

Он уклонился от вопроса, как делал это в тех случаях, когда не хотел о чём-то вспоминать. Вместо ответа он показал нам копию русского документа, подтверждающего, что во время войны был в русском партизанском отряде.　

Потом мы снова заговорили о Собиборе. Том и я пили виски, Шломо пил только кофе. Постепенно беседа стала спокойнее, каждый из моих собеседников вспоминал то, что ему хотелось сказать. Не было громких слов, слёз или улыбок, но висевшее в комнате напряжение было таким же плотным, как жаркий и влажный воздух, проникавший с улицы. В одиннадцать часов Шломо внезапно встал. «На сегодня хватит. Мы продолжим эту беседу завтра».　

Мы пошли на кухню. Шломо принёс сыр, фрукты и булочки. «Ешь!» — резко сказал он мне приказным тоном. Я выпил только стакан минеральной воды.　

Шломо принёс на кухню большую коробку с сотнями своих фотографий, снятых во время жизни в джунглях Бразилии. Его ферма, его скот, его джип, индейцы. Меня поразило, что на всех снимках он держал в руках винтовку. Потом он напялил на себя какой-то смешной головной убор и с гордостью сказал, что индейцы дарят такую ценность только близким им по духу людям.　

Сославшись на усталость, я пошёл спать. Мне нужно было обдумать, как вести себя завтра. Я был доволен тем, что мне удалось разговорить Шломо и вызвать его на откровенность. И в то же время я чувствовал себя непрошенным гостем. Я заставил его снова погрузиться в ад, снова переживать отчаяние и ненависть. Это интервью было нужно мне, а хозяином положения оставался Шломо. Я опасался, что если вызванные моими вопросами эмоции окажутся для него непереносимыми, он в любой момент прервёт нашу беседу одним словом «Хватит!».　

Он встал как всегда в шесть, уехал на работу и вернулся к обеду. Когда мы сели за стол, я заметил, что и Шломо, и Том находятся в подавленном настроении. Отчасти из-за недостатка сна, но главным образом из-за Собибора. Едва мы снова заговорили о лагере, тон Шломо стал очень раздражённым, почти враждебным.　

«Что будем делать?» — спросил я Тома по-английски.　

«Не принуждай его. Он на грани срыва», — ответил он мне.　

Для того, чтобы он хоть немного успокоился, я перевёл разговор на другие интересующие меня вопросы. Шломо с гордостью рассказывал о том, как подготавливались планы восстания и побега. Выражение его лица смягчилось, но я видел, что клокотавшие в нём ненависть к нацистам и жажда мщения ничуть не уменьшились за прошедшие тридцать семь лет и готовы вырваться из него, как лава из притихшего на время вулкана.　

В тот вечер я собирался подольше поговорить со Шломо, но едва мы сели за стол, раздался телефонный звонок. Это был его сын Норберто из Рио-де-Жанейро. Шломо с удовольствием устроил себе получасовой перерыв от моих бесконечных вопросов. А едва он закончил говорить, кто-то позвонил в дверь. Пришли двое его друзей. Это давало ему ещё одну возможность уйти от горьких воспоминаний.　

Я повернулся к Тому. Он понимал, что наши беседы в Санта-Барбаре были для меня недостаточными.　

«Я попал в Собибор очень маленьким, — сказал он. — Моё сознание ещё не сформировалось. У меня было страстное желание жить. Я никогда не сомневался, что я выживу. Я был так убеждён в этом, что в день восстания, невзирая на опасность, украл несколько банок консервов».　

«Как пребывание в Собиборе изменило черты твоего характера?» — спросил я.　

«Я не знаю, Ричард, — ответил он. — Я привык к смерти. Вид мёртвого человека не вызывает у меня никаких эмоций. Убийства тоже меня не волнуют. Собибор изменил мой образ мышления. Раньше я верил в Бога. В моём маленьком городке, когда я возвращался домой в темноте, я боялся дьяволов. Я бежал по улице с молитвой на устах, потому что по еврейской традиции, если ты вспоминаешь бога, в этот момент дьяволы тебя не тронут. Я вырос в