Побег из Собибора - Ричард Рашке

Вот теперь всё стало ясно. Оказывается, Том записывал свои воспоминания, и Дена хотела их издать. Он уже опубликовал две коротких статьи из своего дневника и готовил к печати третью. Хотя статьи Тома касались его жизни до и после Собибора, Дена видела в моей книге угрозу будущей работе мужа.　

Том начал писать свои воспоминания ещё в конце 40-х годов и никогда не показывал их американским издателям. Он вёл свой дневник нерегулярно, но когда я ознакомился с некоторыми выдержками из него, я поразился не только блестящей манере изложения, но и исключительной памяти Тома. Я понял его сокровенное желание — чтобы мир узнал правду о Собиборе. Всякий раз, когда Дена предупреждала его не быть со мной слишком откровенным, он останавливал её: «Это моя история. Я буду делать с ней то, что считаю нужным. Оставь нас в покое».　

Том был идеальным объектом для интервью, и я находил его оценки и суждения полностью заслуживающими доверия. Когда он говорил о Собиборе, его голос менялся, и он становился похожим на Тойви. В какой-то момент он мог говорить со страстью, и его глаза горели яростью. Через некоторое время, особенно если я задавал вопрос о его личных　переживаниях, он переходил чуть не на шёпот, но отвечал подробно на самую суть вопроса.　

«Почему ты не хочешь издать свои дневник?» — спросил я его. Меня очень беспокоила мысль, что публикация моей книги может заставить его отказаться от этой идеи.　

«Я не могу его закончить, — сказал он после долгой паузы. — Это психологическая проблема. С возрастом начинаешь по-другому смотреть на то, что было много лет назад. Но в твоей книге не должно быть никаких преувеличений и ошибок. Только одна голая беспощадная правда». После этого он стал неразговорчив.　

Я понял, что для того, чтобы больше узнать о лагере и лучше понять самого Тома, мне нужно вытащить его из дома. За четыре дня ежевечерних бесед я не задал ему и трети вопросов, которые хотел для себя выяснить.　

«С кем ещё мне следовало бы поговорить?» — спросил я его.　

Том без колебаний назвал Сашу, Шломо, Эду и Джозеля. Саша жил в Ростове-на-Дону, Шломо в центре Бразилии, Эда в Израиле и Джозел в США. Я не знаю ни русского, ни португальского, ни идиш, ни иврита, ни польского.　

Шломо издал в 1968 году в Португалии книгу «Ад Собибора». Я знал, что интервью с ним было бы исключительно важным для моей книги, потому что из всех ведущих членов Организации в Собиборе в живых оставались только Шломо и Саша. Я спросил Тома, поедет ли он со мной в Бразилию. Он согласился. Я спросил, поможет ли он мне наладить контакт с Джозелем. Он согласился.　

Теперь настало время покинуть этот дом. Я понимал, что моя поездка не достигла намеченной цели полностью, но я начинал понимать Тома-Тойви.　

«У тебя есть будильник?», — спросил я его в последний вечер. Для того чтобы успеть на самолёт, мне надо было встать в пять утра.　

«Я разбужу тебя, — сказал Том. — Мне не нужен будильник. Я говорю, себе, во сколько надо проснуться и просыпаюсь».　

Он пришёл ко мне в комнату ровно в пять. «Ты спишь с открытыми глазами, чтобы тебя не поймали Вагнер или Френцель?» — спросил я. «Ты недалёк от истины», — засмеялся он в ответ.　

«Я часто думаю о Собиборе, — сказал Том по дороге в аэропорт. — Когда я встречаю кого-то, я задаю себе вопрос: «Каким бы он был в Собиборе? Что бы он делал там?». Он повернулся ко мне. — Ты, наверное, хороший парень, Ричард. Мне интересно, как бы ты повёл себя там?».　

Этот вопрос долго стоял у меня в ушах. Мне хотелось думать, что я никогда бы не предал моих товарищей-узников, никогда бы не позволил Вагнеру или Френцелю растоптать мою душу, вдохновлял бы других, как Фельдгендлер или, может быть, даже стал бы героем, как Саша.　

Но у меня не было ответа на этот вопрос. Собибор, с его страхом и деградацией личности, с его жестокостью и ужасом, был так далёк от моего скромного жизненного опыта, что я не мог себе представить, каким бы я оказался в тех условиях. И я не мог себе представить, кем бы я стал, если бы как Тойви, мне удалось уцелеть. Что бы этот ужас сделал из меня? Каким бы я видел мир, других людей, будущее?　

Я знаю, кто я есть, но не знаю, кем бы я стал, если бы судьба бросила меня из привычной мне жизни в то, что Шломо назвал «Адом Собибора».　

*

Вскоре после возвращения домой Том позвонил мне и сказал, что Джозель согласился дать мне интервью. Я очень обрадовался. Он мог рассказать мне не только о своей роли в организации побега, но и о том, как убили Берлинца, о лазарете и другие подробности.　

Его голос по телефону был очень сердечным. «Сколько времени тебе потребуется?» — спросил он, когда я позвонил ему во второй половине дня в пятницу.　

«Шесть часов, — ответил я. — Если этого не хватит, я доспрошу потом по телефону».　

Он не возражал. «Как насчёт понедельника?» — спросил я, опасаясь, чтобы он не изменил своего решения.　

«Лучше во вторник».　

Когда я позвонил ему в понедельник, сказать, в котором часу прибывает мой самолёт, он звучал как на пороге нервного срыва. «С тех пор как ты позвонил, я живу просто в аду, — сказал он. — Я переживаю всё заново и не могу спать, думаю только об этом. Извини, я не могу дать тебе это интервью. Пожалуйста, извини».　

«Я понимаю», — сказал я с разочарованием. И я действительно понимал.　

Через неделю я написал ему письмо о том, что понимаю и уважаю его чувства. Но, может быть, мы найдём компромисс? Что, если интервью будет только о побеге, и я обещаю не задавать ему никаких других вопросов. Я написал, что готов сделать это по телефону, если он не хочет меня видеть.　

Джозель позвонил сам. «Я помогу тебе, — сказал он. — Только не дави на меня. Я напишу тебе то, что я помню или запишу это на магнитофон. Я обещаю. Но это потребует времени».　

Я задал ему пару вопросов, которые меня интересовали больше всего, и Джозел начал отвечать мне на них прямо сразу по телефону. Я судорожно записывал то, что он говорил, проклиная себя за