Побег из Собибора - Ричард Рашке

Для него это было самое горячее время года. Одним нужно было срочно записать на плёнку отснятый в праздники фильм, других привлекали условия новогодней распродажи. Поток покупателей не ослабевал ни на минуту, телефон звонил беспрерывно.　

Тойви стоял за прилавком. В свои пятьдесят три года он выглядел крепким и энергичным. Было видно, что его руки привыкли к инструментам. Румяное лицо говорило о хорошем здоровье, в копне тёмно-каштановых волос, зачёсанных по моде 50-х годов, совсем не было седины.　

Том был очень успешным бизнесменом и заработал своё положение упорным трудом. Когда Красная Армия освободила Польшу, он стал офицером и занимался поисками нацистов. После войны, для того, чтобы скрыть своё еврейское происхождение, сменил имя и работал в министерстве культуры. Ему было стыдно выдавать себя за христианина, но он понимал, что в противном случае он всегда будет чужаком в Польше, как это было и до войны.　

Когда правительство смягчило условия эмиграции евреев в Израиль, Том уехал из Польши без гроша в кармане. В Израиле он встретил друга, который помог ему найти работу. В киббуце он познакомился с Деной, американской еврейкой, которая приехала туда изучить иврит. Они поженились и решили жить в Америке.　

В Лос-Анжелесе сначала им было трудно. Он не говорил по-английски и не имел профессии. Денег было мало. Иногда обоим приходилось трудиться на двух работах, и тогда они начали откладывать деньги на дом. Когда он был куплен, Том начал работать в только что появившейся индустрии видеотехники и, в конце концов, стал владельцем двух магазинов.　

Том сохранил в себе все черты характера Тойви. Он был очень дружелюбным, и его пытливый ум всё время искал что-то новое. Мы сидели на складных стульях около входной двери, но не могли начать серьёзного разговора, потому что его постоянно отвлекали посетители или помощники.　

Когда я сказал Тому, что я не еврей, он очень удивился, но быстро пришёл в себя. «Это даже к лучшему, — сказал он. — Это сделает твою книгу более достоверной. Лучшая книга, которую я читал о Холокосте, написана не евреем — Гиттой Серени. Ты читал её книгу «В темноте. От убийства из милости к массовому уничтожению»?　

Я ответил, что на меня она тоже произвела сильное впечатление. Из неё я узнал о коменданте Собибора Франце Штангле, который был осуждён за военные преступления и приговорён к пожизненному заключению. Серени брала у него интервью за несколько дней до того, как он умер от инфаркта.　

В перерывах между покупателями Том расспрашивал меня о моей будущей книге. Почему я решил написать её? Что я хочу сказать людям? Я понимал, что мне устраивается экзамен. И я почувствовал, что сдал его, когда увидел, что вежливая сдержанность и осторожность Тома уступили место открытости и откровенности. Чем больше я слушал его, тем яснее мне становилось, что он хотел доверять мне, что ему это было даже нужно. Он хотел рассказать свою историю, историю его семьи и остальных евреев Избицы. Мир должен знать об этом. Не только о том, что в Холокосте погибло шесть миллионов, а о том, что двести пятьдесят тысяч были убиты в Собиборе, и что его мать, отец и брат были среди них.　

Нас прерывали так часто, что ни о каком серьёзном интервью не могло быть и речи. Том сказал, что я обидел его тем, что не сообщил номер своего рейса. Он бы встретил меня, и мне не нужно было бы останавливаться в отеле. Он настоял, чтобы я переехал к ним.　

«Моя жена заедет за тобой и привезёт тебя к нам как раз к ужину», — сказал он.　

Дена появилась около шести, и мы поехали вдоль замечательных пляжей Санта-Барбары. Потом она завернула в парк, откуда открывался вид на море и можно было наблюдать закат солнца. Мне ещё раз устроили экзамен.　

Дена была очень прямолинейной и сразу сказала, что по её мнению, не еврей не может написать трогающую сердце книгу о Собиборе. «Ты никогда не поймёшь этого, — сказала она, глядя, как солнце касается поверхности моря. — Я не знаю, как ты сможешь пересказать полученную информацию. Ведь её можно изложить и так, что потом вся история о Собиборе будет использоваться против евреев. Я о тебе ничего не знаю, поэтому смотрю на эту затею довольно скептически».　

«Я думаю, что будет лучше, если ты доверишься мне».　

«Как я могудовериться тебе? Я тебя совершенно не знаю».　

Она была права. Я просил от неё и от Тома слишком многого. Люди пишут о евреях уже сотни лет. Интеллектуалы пытаются искажать историю, журналисты пишут полуправду, а в школах вообще отрицают Холокост! Почему она должна доверить мне незаживающую боль её мужа?　

Я слушал Дену очень внимательно, чтобы понять её точку зрения, надеясь, что мне удастся найти верные слова и преодолеть пропасть между　христианином с пером и евреем, который привык не верить другим для того, чтобы остаться в живых.

Дена начала читать мне лекцию о Холокосте, об антисемитизме поляков, о бездействии Лондона, Вашингтона и Ватикана в 1942 году, когда они знали, что евреев убивают, как мышей. Когда она поняла, что я достаточно хорошо информирован об этом, она немного изменила свой тон. Она рассказала мне о своём детстве в Монреале, о предрассудках, о ненависти. О том, как ей не давали места в студенческом общежитии, потому что она еврейка. О том, как хозяйка сдала ей комнату при условии, что она будет пользоваться только входом для прислуги и не будет ни с кем разговаривать для того, чтобы другие постояльцы не узнали, что живут в одном доме с еврейкой. Эти воспоминания были болезненными для неё даже сейчас.　

«Я очень редко говорю об этом с другими людьми, — сказала она. — Тебе я рассказала потому, что ты должен знать, что такое антисемитизм, и что испытывает человек при его проявлениях».　

Иногда мне казалось, что причина недоверия Дены заключается не только в том, что я не был евреем. В тот же вечер я убедился в правильности своей догадки.　

После ужина я включил магнитофон и начал задавать Тому первые вопросы. Я хотел вначале пройтись с ним по опубликованному переводу краткого дневника Саши Печерского, а уже потом расспрашивать его о подробностях — о зданиях, о лагерных порядках, о нацистах, об украинских охранниках. И когда Том поймёт, как тщательно и грамотно я подхожу к этой работе, я попрошу его рассказать о том, что пришлось пережить ему самому. В самом начале беседы Дена вмешалась