Побег из Собибора - Ричард Рашке

«Мы знаем друг друга не так давно. И мы так хотели бы жить вместе, как все люди. У нас нет родных, все погибли. Боже, помоги нам выбраться из этого несчастья. Мы видели, как тысячи людей были убиты, а теперь принесём в этот мир ещё одного человека. Теперь мы тоже погибнем. Господи, почему я не умерла год назад в Собиборе? Я была бы избавлена от того, что меня ждёт теперь. Но у меня ещё есть мой муж, мой дорогой муж»　

Хотя Зельма пыталась скрыть свою беременность от Стефки, она не могла обмануть жену фермера. В конце концов, что ещё могут делать голые мужчина и женщина, когда они находятся вдвоём день и ночь на соломе? Стефка заметила, что Зельма округлилась. Это было явно не от избытка еды.　

«Ты беременна, — сказала она Зельме. Это была угроза. — Вы должны уходить. Вам нельзя заводить здесь ребёнка. Это будет слишком опасно для нас».　

«Но это не так, — сказала Зельма умоляющим голосом. — Я не беременна».　

Спорить со Стефкой было бесполезно, поэтому Зельма решила уговорить Адама. В последние три недели они слышали на востоке канонаду и надеялись, что фронте каждым днём приближается к ним. Она стала просить фермера разрешить им остаться. «Я только три месяца как беременна. Русские скоро будут здесь. Мы будем опять свободными. Нам не нужно будет больше прятаться».　

Адам был более покладистым, чем его жена. Кроме того Зельма ему нравилась. Он обещал, что постарается убедить Стефку подождать. «Но в любом случае ребёнок не должен родиться здесь», — предупредил он. Зельма и Хаим понимали, что это не пустые слова.　

Через месяц, в день рождения Зельмы, Адам поднялся на чердак с бутылкой самогона. Было заметно, что он его уже хорошо распробовал. «Только что приезжал мой брат, — сказал он. — Русские пересекли Буг. На берегу всё в огне. Русские уже в Польше».　

Зельма и Хаим были так счастливы, что хотя они никогда не употребляли спиртного, сейчас они решили отпраздновать эту новость. Зельма беременна только четыре месяца, а русские уже совсем рядом. Они и их ребёнок будут жить. Обессиленные голодом и неподвижным образом жизни, от нескольких глотков самогона они так опьянели, что едва не свалились с чердака в коровьи лепёшки.　

А потом в ночь на 23 июля, когда они платками отгоняли злых мух и не могли уснуть из-за сильной жары, совсем близко от них началась артиллерийская стрельба. Хаиму и Зельме казалось, что линия фронта приближается к ним с каждой минутой. Вскоре они услышали пулемётные очереди и взрывы гранат. Война окружила их.　

Под утро сквозь щели в восточной стене амбара они увидели, как через пшеничное поле бегут отступающие немцы. Боясь пошевелиться, они ждали и ждали. Эти последние часы в амбаре казались им бесконечными. Наконец, они заметили, как из леса вышел офицер, махнул рукой, и в их сторону побежали русские солдаты. Хаим и Зельма быстро достали одежду, которую они девять месяцев берегли для этого дня. Животу Селмы был таким большим, что она не могла застегнуть штаны. Они спустились по лестнице и были готовы расцеловать первого солдата, который подошёл к бараку.　

«Мы свободны!» — Хаим обнял Зельму.　

Да, без гроша и беременная, но свободная.　

Хаим и Зельма провели на ферме ещё две недели, пока фронт не отодвинулся дальше на восток от фермы. Адам работал в поле, Зельма делала, что могла, по дому и во дворе. Но однажды Адам сказал Хаиму, что он слышал, как за водкой его односельчане говорили друг другу, что собираются убить всех оставшихся в живых евреев, включая и его постояльцев. Он сказал, что не уверен, была ли это пьяная болтовня или они действительно готовились к убийствам, но Хаим решил не испытывать судьбу.　

Сначала они пришли в старое еврейское гетто в Хелме, где встретили Джозеля и ещё нескольких евреев из Собибора. Там Хаима призвали в армию, и Зельма очень переживала. Она была беременна, без денег, не умела говорить по-польски и была уверена, что и она и ребёнок умрут, если Хаима заберут на фронт. Но на призывном пункте его направили работать в местный госпиталь помощником медсестры.　

Он отрастил усы, достал липовые документы, и они переехали в город Парчев. Там их навестила Улла. Хаим и Зельма оформили здесь свой брак, здесь же родился их сын. Роды были тяжёлыми. Хаим был в это время в отлучке, потому что для того, чтобы добыть хоть какие-нибудь деньги на еду и одежду, ему приходилось скупать у поляков и перепродавать русским всякие мелочи вроде мыла, гуталина и шнурков для ботинок.　

Когда Зельма поняла, что время пришло, она пошла пешком восемь километров до ближайшей больницы Красного Креста. Врачи здесь не знали ни голландского, ни немецкого и объяснялись с ней только знаками. Пять дней она пролежала на койке в коридоре. Когда она кричала от боли, персонал также знаками приказывал ей замолчать, показывая, что в противном случае её выкинут на улицу. И только когда уже показалась головка ребёнка, её забрали в родильную комнату.　

Они назвали его Эмильчик, маленький Эмиль. Первые месяцы своей жизни этот ребёнок прожил в страшных условиях. Хаим уезжал по торговым делам иногда на несколько недель подряд. Зельма оставалась одна в квартире, где в окнах не было стёкол, а вся посуда, что ей дали хозяева состояла из двух дырявых кастрюль. Она проплакала почти всю зиму.　

Когда Хаим услышал, что члены Армии Крайовой, прячущиеся в Парвских лесах, ловят и убивают евреев, они вместе с Эмильчиком бежали в Люблин. Здесь их с распростёртыми объятиями встретил другой еврей из собибора, Подхлебник. После побега он сумел развернуть очень успешный бизнес и торговал сахаром, картошкой и водкой. В его квартире находили приют многие бывшие узники лагеря. Неподалёку от него жил и один из руководителей побега Леон Фельдгендлер.　

Однажды на люблинское гетто совершил налёт отряд польских националистов. Евреи в доме Подхлебника едва успели погасить везде свет и спрятать все деньги под матрасом Эмильчика.　

«Подхлебник? Подхлебник?» — кричали поляки, молотя кулаками в дверь. Евреи притаились. Зельма боялась, что ребёнок заплачет, и бандиты поймут, что в доме кто-то есть. Всё напоминало старые времена, когда они прятались на чердаках и в подвалах от охотившихся на них нацистов. На этот раз всё