Побег из Собибора - Ричард Рашке

телега с двумя крестьянами. Он попросил подвезти их и обещал заплатить. Поляки согласились, и телега тронулась. Хаим и Зельма сидели сзади, с облегчением свесив с повозки усталые ноги. Крестьяне о чём-то шептались. Прислушавшись, Хаим понял, что они решают, как лучше убить этих　евреев и сколько у них может быть денег. На первом же повороте они спрыгнули и помчались в лес.　

24 октября, после десяти дней скитаний, они подошли ещё к одной ферме, уже отчаявшиеся, голодные и усталые. «Можете вы спрятать нас? — спросил Хаим. — Мы заплатим».　

«Нет, — ответил фермер и внимательно посмотрел на них. В его глазах не было жадности или ненависти. — Мой дом рядом с дорогой. Немцы бывают здесь довольно часто. Но у меня есть брат, который живёт подальше отсюда. У него есть амбар. Он, может быть, и спрячет вас. Если хотите, я отвезу вас туда завтра».　

Хаим и Зельма решили поверить ему в надежде на лучшее. Фермер дал им поесть, день они провели в его амбаре, а наутро он запряг лошадь и повёз их к брату. Зельма сидела рядом с возницей, одетая в старое чёрное пальто. Голову она повязала большим деревенским платком. Хаим лежал на дне телеги, заваленный ветками.　

Брат фермера Адам и его жена Стефка согласились прятать беглецов до прихода русских. Хаим с самого начала заметил, что Зельма приглянулась Адаму. Возможно, он просто пожалел красивую женщину и решил спасти её от неминуемой смерти в зимнем лесу. Такой неожиданный поворот судьбы показался Хаиму очень забавным. Ещё несколько дней назад евреи, которые вместе с ним прошли ад Собибора, были готовы убить его, потому что боялись, что Зельма станет причиной их гибели. А теперь он останется в живых, потому что польскому крестьянину нравилось на неё смотреть.　

Адам и Стефка накормили их и принесли ведро воды, чтобы они могли помыться. Потом Стефка отвела их на чердак над коровником, дала им одеяло и забрала их одежду, чтобы постирать. Условия, поставленные хозяевами, были простые. Хаим и Зельма должны разговаривать только шепотом, никогда не спускаться вниз до тех пор, пока Адам или Стефка не позовут их, и передвигаться по чердаку в дневное время как можно меньше. Еду им будут приносить один раз в день, а для туалета у них будет ведро. Хаим отдал Адаму и Стефке большую часть их золота.　

Хотя амбар не отапливался, запах навоза вызывал тошноту и по коровнику бегали крысы, у них была крыша, достаточно еды, солома и, самое главное, они были вместе. Если Адам и Стефка не решат сдать их немцам, они будут спасены.　

Зельма рассматривала Хаима как своего мужа. Он был хорошим человеком, заботился о ней в Собиборе, ухаживал за ней, когда она болела тифом, и взял её с собой, рискуя при этом собственной жизнью. Они часто разговаривали о Голландии, об отеле, которым владела её семья в Зволле, о цветах, которые там росли, о свободе. Они мечтали о том дне, когда смогут поехать туда и начать там жить своей семьёй.　

Они никогда не говорили о женитьбе. Брак был правилом, которое придумало общество. Но общества, которое отвергло все правила в войне на истребление евреев, для них теперь не существовало, и они жили теперь только друг для друга. Они ещё не имели физической близости, но их жизни уже переплелись неразрывно. «Жених и невеста», звал их Френцель. И они на самом деле были ими.　

Зельма отдалась Хаиму на соломе. Чердак над коровником стал их первым укромным местом за все семь месяцев, что они знали и любили друг друга. Не было долгих разговоров, клятв, бурных страстей. Были просто два человека, которые любили и нуждались друг в друге, потому что больше у них ничего не было. Они вместе страдали, вместе убежали, вместе прятались и теперь лежали на соломе, держась за руки, и чувствовали себя родными людьми.　

На чердаке Зельма начала вести дневник. Крохотными буквами карандашом она записывала то что, с ними происходит в маленькую записную книжку, которую прихватил с собой предусмотрительный Хаим. «Мой дорогой муж», — звала она его в этом журнале.　

Они не могли писать друг другу любовных писем, мешал языковой барьер. Чтобы преодолеть его, Хаим учил Зельму идиш, она пыталась научить его голландскому. Потом Стефка принесла ей моток шерсти и спицы. Зельма стала вязать Хаиму носки и свитер.　

Первые шесть месяцев жизни на чердаке прошли довольно мирно. Хаим и Зельма никогда не жаловались хозяевам на свои условия. Они почти всегда были голодными. Даже если Адам или Стефка давали им лишний кусок хлеба, они не могли приберечь его, крысы находили хлеб и уничтожали его мгновенно. Хуже всего было то, что они не мылись и поэтому не могли избавиться от вшей. Их укусы вызывали страшную чесотку, которая сводила Хаима и Зельму с ума. Они давали Стефке дополнительные деньги, чтобы она привозила им из города мазь, но это помогало мало.　

А потом Стефка потребовала, чтобы Хаим отдал им все их деньги. Когда он сказал, что у них больше ничего нет, она и Адам велели им спуститься с чердака и провести два дня в свинарнике, пока они сами ворошили на чердаке всю солому в поисках золота. Только убедившись, что там ничего не спрятано, они позволили Зельме и Хаиму вернуться назад.　

Аист обычно неподвижно торчал на крыше амбара, как будто он охранял ферму или следил, не подходят ли немцы. Это была очень интересная птица с чёрной грудью, белыми крыльями и жёлтым клювом, одна нога всегда спрятана под крыло. Зельма от скуки любила разглядывать его через проём в стене. Однажды она нечаянно сделала резкое движение, и аист улетел.　

На следующий день на чердак поднялся Адам. «Вы должны уйти», — сказал он.　

«Уйти? — спросил Адам. Он приготовился к худшему. — Почему?»　

«Аист улетел. Это плохой знак. Должно случиться что-то страшное. Он обычно сидит на той крыше. Он улетел из-за вас».　

Хаим успокоился. «Это мы напугали его, — сказал он Адаму. — Мы наблюдали за ним и не знали, что он тоже наблюдает за нами».　

«Ну, хорошо», — сказал Адам. — Подождём. Если он вернётся, вы можете оставаться. Если нет, уходите».　

Аист вернулся с печальным сюрпризом.　

«Мне кажется, я беременна, — записала в своём дневнике Зельма 14 апреля 1944 года. — Мои груди выросли. Это будет стоить нам жизни. Они не будут держать нас здесь. И мы не можем иметь ребёнка. Я лежу на соломе и плачу уже три дня. Мы