Побег из Собибора - Ричард Рашке

«Ты знаешь ещё кого-нибудь из уцелевших, кто живёт в Америке?», — спросил я его.　

«А ты не говорил с Эстер и Самуилом?»　

«Нет», — ответил я.　

«У них прекрасная память, и они надёжные люди. Но не звони им. Это страшный шок. Сначала напиши». Он дал мне их адрес и номер телефона.　

«Могу я сослаться на тебя?»　

«Да», — сказал Джозель.　

Глава 39

Шломо

Шломо (Станислав) Шмайзнер улыбался и размахивал руками через стеклянную стену терминала в Гоянии. Он уже облысел, у него были седые усы и загорелое лицо. Рубашка была расстёгнута до пояса, фигура — как у двадцатилетнего юноши.　

Шломо крепко обнял Тома Блатта. «Мой брат, — сказал он и добавил по-немецки — Майн брудер».　

Том нервничал из-за того, что его сумка долго не появлялась на ленте багажа. «Расслабься, — успокаивал его Шломо между затяжками сигареты «Парламент», которая казалась приклеенной к его губе. — Ты в Бразилии».　

Мы приехали в шестикомнатную квартиру Шломо с огромным балконом, с которого открывался великолепный вид на молодую столицу штата Гояс в центральной Бразилии. В 1947 году Шломо хотел эмигрировать в Израиль, чтобы убраться подальше от Польши. Но вначале он решил навестить родственников в Рио-де-Жанейро и остался здесь на следующие 34 года.　

В 1958 году, по совету и с помощью друзей, которые стали заниматься политикой, Шломо купил маленький островок в джунглях долины Амазонки. Он был здесь первым белым человеком, которого видели местные индейцы. Через короткое время на островке у него была ферма на 1800 голов крупного рогатого скота.　

В 1967 году, во время правительственного кризиса, опять же по совету Друзей, Шломо продал свою ферму и переехал в штат Гоянию, где стал директором фабрики по переработке бумаги из вторсырья.　

Для нас был приготовлен холодный ужин — местные сыры, свежие булочки, копчёная ветчина, колбаса, фрукты и пиво. «Теперь вы в моём доме, — сказал нам Шломо. — И пока вы в Бразилии, вы не должны потратить ни одной копейки».　

В первый вечер мы даже не вспоминали о Собиборе, как будто это была страшная тень, на которую ни Шломо, ни Том не хотели оглядываться.　

Я ушёл спать рано. Путешествие в Бразилию заняло почти сутки. Я очень устал и кроме того понимал, что бывшим узникам есть о чём поговорить в моё отсутствие. И они занимались этим до трёх часов утра. Шломо встал в шесть и, когда я вышел к завтраку, уже уехал на работу.　

Утром в доме появился ещё один гость, Педро Лудовико, студент юридического факультета столичного университета. Какое-то время он учился в США и несколько месяцев провёл в доме Тома в Санта-Барбаре. Вслед за ним приехал с работы Шломо.　

Теперь у нас было настоящее вавилонское столпотворение. Том и Шломо говорили на идиш, Том и я по-английски, Шломо и Педро на португальском, я с Педро на английском, а со Шломо на немецком. И снова мы избегали начать разговор о Собиборе. Я чувствовал, что Шломо хочет лучше узнать меня, чтобы решить, насколько он может мне доверять. Мы обсуждали антисемитизм, и невольно наша беседа крутилась вокруг одного и того же больного вопроса, который сам по себе не всплывал ещё на поверхность — может ли катастрофа повториться? Может ли случиться ещё один Собибор?　

Шломо и Том расходились во мнениях. Шломо говорил, что за время жизни в Бразилии он никогда не сталкивался с национальными предрассудками и считал, что решением вопроса об антисемитизме может быть только ассимиляция. «Пускай все, кто хочет оставаться ортодоксами, уезжают в Израиль, — говорил он. — А остальные должны ассимилироваться».　

Том не соглашался. «Антисемиты всегда найдут евреев, когда это будет им нужно, — убеждал он. — История показывает это. Евреи никогда не будут в безопасности. Ассимиляция — это миф».　

Шломо допускал, что антисемитизму можно научиться, и выражал беспокойство, что арабы, которые в последнее время стали проявлять интерес к Бразилии, могут привить местным жителям ненависть к евреям.　

Том был настроен очень пессимистически. Он напомнил, что перед войной немецкие евреи составляли всего один процент населения Германии, также как сегодня евреи Бразилии, и они были полностью ассимилированы. «И что из этого вышло? Когда кто-нибудь вроде Гитлера захочет найти евреев, он найдёт. Ассимиляция — это не решение». Мы с Педро не вмешивались в эту часть беседы, поскольку она не касалась нас непосредственно, хотя и он, и я понимали что это и наша проблема.　

Обедали мы вместе с семьёй Педро. Я внимательно наблюдал за Шломо. И даже здесь, в обстановке радушного гостеприимства его друзей, несмотря на все его декларации, меня не покидало ощущение, что Собибор навсегда выжег в его сознании глубокий след: «Ты еврей. Ты еврей. Не забывай этого. Не забывай этого. Мы найдём тебя. Мы найдём тебя».　

*

В тот вечер мы, наконец, заговорили о Собиборе.　

«Я никогда не согласился бы встретиться с тобой, если бы не Том, — сказал мне Шломо. — Я делаю это только ради него».　

«Я знаю», — ответил я. Мне всё ещё казалось, что Шломо в чём-то сомневается.　

«Почему ты хочешь написать эту книгу?», — спросил он. Этот вопрос уже задавали мне Дена, Том и Джозел. Куда бы я не пошёл, евреи будут задавать мне этот вопрос снова и снова и никогда не будут полностью удовлетворены моим ответом. Они будут слушать и кивать, но этот вопрос будет всегда высвечиваться из их озадаченных глаз.　

Мне было ясно, что Шломо гордится своей собственной книгой, единственной к тому времени опубликованной историей о Собиборе. Ему казалось, что если англоязычный мир хочет хорошую книгу о Собиборе, на английский должна быть переведена его книга. Меня испытывали еще раз.　

История восстания и побега из Собибора уникальная, о ней никогда подробно не писали на английском, объяснял я. Это история о сопротивлении, о мести, о надежде, это гимн человеческому достоинству. Эти аспекты привлекают меня. И, кроме того, я обеспокоен растущим в мире антисемитизмом. Я хочу написать достоверную, правдивую, честную и откровенную книгу о том, к чему приводит антисемитизм. Я сказал, что читал его книгу и нахожу её очень интересной. Но это история одного человека, рассказанная с его точки зрения. Я хочу рассказать, по крайней мере, семь разных историй, рассказанных разными людьми. И мне нужно собрать их вместе, чтобы исключить возможные несоответствия.　

Шломо прервал мою лекцию. «Я доверяю тебе, Хикард, — сказал он. «Хикард» было его португальским эквивалентом Ричарду. — Спрашивай!». Лёд был сломан.

В