Побег из Собибора - Ричард Рашке

религиозной семье. Теперь я не верю в Бога. Это было моим главным изменением в Собиборе». Он говорил об этом спокойно, без волнения, но я чувствовал, что за его словами скрывается пустота, которую он ничем не смог заполнить.　

«Должен ли был человек обладать какими-то специальными качествами, чтобы выжить в Собиборе?» — спросил я. К вопросу о том, как лагерь изменил его жизнь, я собирался вернуться позже.　

«Просто удача и возможно некоторое бесстрашие. Я часто рисковал там. Я знал, что должен хорошо питаться. Воровать еду было очень рискованно, но я шёл на это. Я старался найти более лёгкую работу. Я следил, чтобы моя одежда была чистой, немцы любят это. Я старался всегда держаться прямо и ходить быстрым шагом, они любят это тоже. Возможно, это и был мой способ выживания».　

Этот ответ меня не удовлетворил. Я понимал, что Том сам никогда не задавал себе этого вопроса. И я спросил ещё раз: «Было в тебе там что-то особенное? Ощущал ли ты когда-нибудь инстинктивно, что надо сделать, чтобы уцелеть?».　

Том надолго задумался. «Я думаю, что да. Но люди с такими же качествами, как и у меня, пошли в газовые камеры». Он потрогал свою челюсть, куда попала пуля из пистолета Боярского. Уже после войны он узнал, что пуля не отскочила от кости, а осталась там навсегда. Теперь я разглядел этот бугорок. «Разве это не удача?» — спросил Том.　

Он вернулся к моему вопросу без напоминания. «Может быть, если бы я был старше, всё сложилось бы иначе. Я не знал жизни. Я вырос в маленьком городке и ничего другого не видел. Потом началась война, четыре года страхов, ненависти, убийств и смерти. Я воспринимал это как нормальный порядок жизни». Он помолчал, как будто сам был доволен этим неожиданным объяснением. «До войны я вообще не знал, что существуют суды. Я искренне считал, что если человек совершил что-то недозволенное, его просто убивают на месте».　

Как и у Шломо, Собибор продолжал жить в Томе. Эти беседы давались ему нелегко. Каждый вечер он шёл спать измученный страшными воспоминаниями. Холокост — любое напоминание о нём — действовали ему на нервы. Однажды он сказал мне, что каждый раз, когда читает новую книгу о Катастрофе, его семья чувствует это. Он горько усмехнулся: «Мой сын в таких случаях говорит: «Берегитесь. Отец опять читает про Холокост».　

Я подумал, что настало время проанализировать эти чувства. «Является ли Собибор и сегодня частью твоей жизни?»　

«Я был в Собиборе только шесть месяцев, — ответил Том. — Но если бы ты сложил, сколько времени он приходит ко мне во сне, это будет во много раз больше».　

«Что тебе снится?».　

Он заговорил так, как будто почувствовал облегчение оттого, что может кому-то поведать о своих ночных мучениях. «По крайней мере, раз в неделю мне снится, что я опять в Собиборе. Понимаешь, Ричард, я всё ещё узник. Я боюсь что я предам моих родителей, брата, друзей, если я буду вести себя так, как будто Собибора вообще не было. Я знаю, что некоторые пережившие Холокост так себя и держат. Но я не могу. В моих глазах это было бы оскорблением погибших».　

Он помолчал, а потом прямо ответил на мой вопрос. «Чаще всего я вижу один и тот же сон. У меня есть шанс бежать из Собибора. Я подхожу к забору, немцы смотрят в другую сторону. Я могу бежать, но не бегу. Я не хочу рисковать. А потом приходят нацисты и ведут меня на расстрел. Мне очень грустно. Я не злюсь, не чувствую себя виноватым. Мне просто грустно от того, что я упустил свой шанс. А недавно мне приснилось, как будто Вагнер отправил меня в город купить ему какие-то материалы для фотографии. Первый раз он послал меня куда-то за пределы лагеря. Я мог убежать, но я вернулся».　

Он замолк. Это молчание было таким тяжёлым, как будто он обнажил самую глубину своей души и всколыхнул чувства, которые невозможно отделить друг от друга. Он попытался сам найти объяснение своим снам. «Я понимаю, откуда это идёт. Когда меня забрали в Собибор, в поезде, когда я увидел поднимавшийся в небо огонь, я спросил себя: «Почему вчера я не убежал? Почему вчера я не ночевал в другом месте?» Это же самое чувство и в моих снах. Печаль и горечь».　

«Как ты думаешь, эти сны когда-нибудь перестанут приходить к тебе?»　

«Я думаю, что мог бы избавиться от них хоть сегодня. Но я не хочу. Может быть, я мазохист. Но я думаю, что избавлюсь от них, когда закончу писать свои воспоминания, которые начал много лет назад. Я ещё работаю над ними. Я надеюсь, что когда закончу, эти сны прекратятся».　

Мы снова вернулись к стоявшей перед ним дилемме, публиковать их или нет. В Санта-Барбаре он сказал мне, что не может закончить их. В гостиной у Шломо Том признался в другом. Он опасался, что после завершения этой работы у него не будет смысла жить дальше. Он может просто умереть.　

Я снова повторил свой первый вопрос о том, как Собибор изменил черты его характера.　

«Я стал пессимистом, — ответил он без колебаний. — Все добрые чувства к другим людям исчезли. Я хуже пессимиста. Пессимизм — это образ мышления. А для меня убийство человека ничего не значит. Если я вижу, как кто-то мучается или страдает, у меня нет к нему жалости. До Собибора я жалел людей. А потом это чувство умерло. Когда я был ребёнком, я всегда давал милостыню нищим. А теперь я прохожу мимо них, не поворачивая головы». Он говорил об этом с сожалением, как бы ощущая свою потерю.　

Я решил вернуться к вопросу, который мы обсуждали в день моего приезда — возможности повторения Холокоста. Мне хотелось, чтобы Том высказал свою точку зрения, когда Шломо не будет перебивать его сердитыми репликами.　

«Одно из самых умных выражений, которые я знаю — «История повторяется», — сказал он. — Глядя назад, я думаю, что Холокост повторится опять. Может быть, не в жизни нашего поколения, но это будет ещё хуже. История истребления евреев идёт от древних времён до Собибора. Но будет одна существенная разница. Мы не пойдём на бойню как овцы. Мы будем драться, и это единственное, что меня успокаивает. Я не религиозный человек. Если бы я сохранил веру предков, я бы думал, что бог использует евреев для того, чтобы другие люди умели отличать добро от