Побег из Собибора - Ричард Рашке

Шломо кивнул и улыбнулся. Я знал, что он не хотел быть таким необычным. И я знал, что незваным гостем вторгся в глубину его души, на что совсем не имел права.　

Остаток вечера мы провели без разговоров и только слушали музыку, которая нравилась Шломо. Оркестр русских балалаек, оркестр Нью-Йоркской филармонии, танго, самбо и болеро. Я чувствовал, что Шломо знает, жить ему осталось недолго, он плывёт на волне, не слишком заботясь о том, куда она его вынесет.　

«Хикард, ты забрал два года моей жизни, — сказал он неожиданно. — Завтра мы закончим. Хватит».　

*

На следующий день в маленьком кабинете Шломо я разбирал свои записи. Хозяин вернулся со своей фабрики в одиннадцать, чтобы пообедать дома. Было заметно, что он не в настроении.　

«Где Том?» — спросил он.　

«Ещё спит», — ответил я.　

«Ничего себе», — раздражённо сказал Шломо. Сам он был на ногах с шести утра, хотя спал меньше двух часов.　

Бедный Том был измучен. Он не мог спать. И дело было не только в жаркой, влажной погоде и в доносившемся снизу шуме автомобилей. «Ты только слышишь то, что мы говорим тебе, — сказал он мне вечером. — А я вижу это и чувствую. Я не могу от этого отделаться. Если бы я знал, что мне придётся заново погрузиться в прошлое, я бы сюда не приехал. Я хочу, чтобы ты понял это».　

Я заверил его, что хорошо понимаю его состояние.　

За обедом Шломо внезапно расслабился. Возможно, этому способствовало то, что мы заговорили о том, как зарезервировать для меня и Тома билеты на обратный рейс. И для Шломо это было первым знаком того, что интервью близится к концу.　

Я сказал Тому, что у меня есть ещё двадцать вопросов к Шломо.　

«У него есть к тебе ещё пятнадцать вопросов», — сказал Том.　

«Начинай», — ответил Шломо.　

Мы прошли в его кабинет. Он снял рубашку и растянулся прямо на полу. На мои вопросы Шломо отвечал чётко и конкретно, но не вдавался в детали и не высказывал никаких собственных мыслей. Я ощущал его напряжение и хотел как можно скорее закончить эту беседу, получить　свой билет и убраться из этого дома и из Бразилии. Было очевидно, что Шломо чувствовал себя как лошадь, которую наняли на час. Теперь он понимал, что это время истекает и мечтал о возвращении в конюшню.　

«Мой последний вопрос будет о Политруке, — осторожно начал я. Шломо уже рассказывал мне, что своим духовным лидером он считал Леона Фельдгендлера, которого глубоко уважал. — А как ты относишься к Саше?» — спросил я.　

«Ты хочешь, чтобы я тебе наврал?» — ответил он.　

«Нет. Я должен был задать этот вопрос. Но ты можешь на него не отвечать. Я помолчал. — Ты не считаешь, что он бросил вас?»　

Шломо медленно подбирал слова, пытаясь быть честным по отношению ко мне и сохранить дипломатичную благодарность Саше. «Я уважаю его, — сказал он. — Без него мы бы не остались в живых. Но кроме этого я ничего не скажу. Я не хочу говорить о ком-то, кто сделал, может быть, десять хороших вещей и одну плохую. Это будет несправедливо. Это очень болезненный вопрос. Я могу говорить об этом только с Томом».　

Шломо ещё раз напомнил мне о том, что я посторонний, что есть вещи, которых я никогда не пойму, чувства, которые я никогда не смогу разделить, секреты, которые мне никогда не узнать.　

«Лидерами были Фельдгендлер и Печерский, — сказал он в заключение. — Моя роль была маленькой. Я только достал винтовки».　

*

Было жарко и душно. Я видел, что Тому не по себе из-за этой погоды, из-за недостатка сна, из-за сильного внутреннего напряжения. Но мне было необходимо поговорить с ним.　

Вечером, когда Шломо ушёл в гости к своим друзьям, мы пошли в его кабинет. Лёжа на полу с микрофоном в руке, Том отвечал на мои вопросы искренне и подробно, но даже в его голосе я чувствовал желание, чтобы они прекратились как можно скорее. Через полтора часа Том выключил микрофон. «На сегодня достаточно. Мы закончим это завтра»,　— сказал он.　

Мы встали. По телевизору показывали футбольный матч. Я налил себе виски, Том предпочёл польскую зубровку. Шломо вернулся около девяти. Он уменьшил громкость телевизора, и мы начали болтать. Через пятнадцать минут мы снова говорили о Собиборе. Казалось, что пять дней наших бесед так взбудоражили память и эмоции бывших узников, что волны пережитой ими боли продолжали крутиться в бесконечном водовороте.　

«После Собибора я никогда не смеялся», — сказал Шломо. Он подошёл ко мне и повторил: «Я не могу смеяться. Я не могу любить. Я спал с женщинами, но без любви. Женщина это просто предмет». Он посмотрел мне прямо в глаза: «Это нормально? Это нормально?». Шломо не ждал от меня ответа. Он помедлил и спокойно сказал: «Я всё ещё в Собиборе».　

Они заговорили междусобой о поляках, и эти воспоминания были очень горькими. Сами они несчитали себя поляками. Они были евреями — особыми, ненавидимыми. Они оба знали и хороших, добрых поляков, но это были единицы.　

«После того, как пришли русские и евреи стали выбираться из лесов и амбаров, — сказал Том, — поляки с презрением спрашивали нас: «Сколько же вас ещё осталось?» Он повернулся к Шломо: «Ты помнишь это?».　

«Да, — ответил он. — Самый лучший период моей жизни, это когда я был в русском партизанском отряде». Он поднялся и походил по комнате, прижимая к груди невидимый карабин. «Я был хозяином своей жизни. Никто другой. Только я».　

И без всякого перехода, как бы выуживая из памяти глубоко захороненные там события и факты, Шломо сказал: «Я никогда не видел, чтобы в Собиборе кто-нибудь плакал. За семнадцать месяцев. Никогда».　

«Я тоже никогда не видел этого», — добавил Том.　

Чтобы перевести разговор на другую тему, я задал Шломо вопрос о поимке Густава Вагнера и суде над ним. Вагнер и комендант Собибора Франц Штангль были на одном из первых мест в списке нацистских преступников, разыскиваемых Симоном Визенталем.　

*

После окончания операции «Рейнхард» группенфюрер Глобочник и ещё 120 эсэсовских офицеров из персонала лагерей смерти были переведены на службу в Триест. Им поручили самую опасную в то время работу — борьбу с партизанским движением. В 1971 году, давая интервью Гитте Серени, Штангль сказал: «Мы были бельмом на глазу у начальства, и оно старалось любым способом избавиться от нежеланных свидетелей».　

Первый